«Черновцы» в камерах

В это время там уже находились в заключении «учредиловцы», задержанные в ноябре в Омске, включая Ракова. Приказом начальника местного гарнизона генерал-майора Бржезовского их помещали в тюрьму, зачисляя содержанием за ним.

Это изначально лишало их надежды на более мягкое «гражданское» разбирательство. А по инкреминируемым им статьям о мятеже против существующей власти военные суды обычно выносили смертные приговоры.

Как указывает начальник охраны КОМУЧ А.Н. Сперанский, «5-го вечером арестованных перевезли в Омскую областную тюрьму. Четверо: В.Н. Филипповского, К.Г. Нестерова (члены Учредительного Собрания), И.И. Девятова (глава МИД КОМУЧ), и меня (важнейшие заключенные-эсеры – ред.) поместили в одиночные камеры, остальные 23 – в общие. Первых выделили как ответственных управляющих ведомствами. Я же был близок к Чернову, и в моем ведении находилась охрана членов КОМУЧ и его, скрывшегося благодаря принятым мерам».

Также в «одиночках» поместили Фомина и начальник культурно-агитационного отдела армии М.В. Локтова. Такое содержание применяли лишь к опаснейшим подозреваемым и преступникам.

Сначала арестованных держали в «жестких условиях», но потом тюремный режим ослаб благодаря наличию среди охраны двоюродного брата «учредиловца» С.Н. Николаева – штабс-капитана В.С. Сергеева. Позволили передачу писем, продуктов. Но после его отправления на фронт положение заключенных вновь ухудшилось.

Имеющиеся документы позволяют погрузиться в тюремную обстановку, куда попали народные избранники. «Павлов и Алексеевский… рассказали: члены Учредительного Собрания содержались на особом положении, назывались «учредиловцами», держались обособленно от остальных заключенных. Содержащиеся там же большевики с Михельсоном во главе, пользовавшегося исключительным влиянием на все тюремные распорядки, были в претензии на «учредиловцев» за их недоступность. И членам Учредительного Собрания, особенно правым эсерам, пришлось многое пережить…»

Фомин под арестом

Одним из самых «одиозных» для колчаковцев был член «черновской семерки» Фомин. Чье перемещение (как и Локтову) в тюрьму и режима его содержания там определял и контролировал сам подполковник Злобин, начальник контрразведки Ставки.

Интерес к Нилу Валерьяновичу колчаковцев был настолько велик, что его допросили сразу по прибытию, буквально «с колес», аж в день его доставки в Омск. По меркам белогвардейского бюрократизма их реакция была молниеносной.

Проведение дознания о «студенте Петроградского университета Фомине» (видимо, опираясь на изъятые у него старые документы) вверили чину для поручений при военном контроле Ставки генералу В.А. Бабушкину.

В качестве доказательств антиправительственной работы Нила Валерьяновича Бабушкин ему предъявил № 135 челябинской газеты «Власть Народа» 29 ноября 1918 г. с написанной им статьей под заголовком «Протестую…»

Он указал, что Фомин в ней назвал «исполнителей распоряжений Правительства, и косвенно саму Власть «мятежниками» и «врагами Родины».

Бабушкин особо отметил, что статья была посвящена задержанию колчаковцами «Комиссара Всероссийского правительства Кириенко». В ней говорилось, что Кириенко не нарушил долг перед Родиной и ее законным правительством (Директорией – ред.), не подчинившись мятежникам. А редактор «Власти Народа» Маевский не замолчал под угрозами насильников и продолжил обличать врагов Родины…»

Закончил статью Фомин словами осуждения колчаковского переворота: «Я протестую… как народный избранник, поклявшийся своим избирателям защищать волю народа во имя оскорбленной чести Родины, снова брошенной на поругание ее врагов…»

Также на допросе 7 декабря он откровенно заявил: считаю вредными для национального возрождения Российского государства и грозящими дальнейшей разрухой (действия переворотчиков – ред.), власть Верховного Правителя Колчака – незаконной».

В итоге Бабушкин определил, что «Фомин установил конспиративные сношения с комендантом Съезда членов Учредительного Собрания (видимо, Сперанским – ред.), при этом описав событий после Омского переворота 18 ноября в тенденциозном, явно враждебном для власти свете;

имел в своем распоряжении суммы от центрального Комитета партии эсеров для производства каких-то «выгодных покупок»;

поместил в газете «Власть Народа» статью с заглавием «Протестую» противоправительственного содержания.

Дознанием установлена активная противоправительственная деятельность Фомина».

Данный документ он направил Злобину.

Заметим, что других задержанных по «учредительному» делу почти не допрашивали (даже члена одной с ним черновской «Семерки» Федоровича, кроме связанного с Нилом Валерьяновичем Локтова), а Фомина для этого вызывали аж трижды за две недели (5, 7 и 13 декабря 1918 г.)

Создается впечатление, что именно Фомин стал одной из главных целей колчаковцев. Что было обусловлено ведением им реальной борьбы против Колчака: он входил в Исполнительный Комитет Совета управляющих КОМУЧ для борьбы против переворота. А 19 ноября он обсуждал с другими членами этого органа и Черновым отправку в Омск войск «для восстановления революционного порядка и законности».

Всё это характеризует Фомина настоящим народным представителем в Учредительном Собрании, вступившего в неравную борьбу против Колчака.

Особо заметим, что дело связанного с ним Локтова также дает определенное понимание относительно дальнейшей судьбы Нила Валерьяновича.

В отношении его имеется «ПОСТАНОВЛЕНИЕ Бабушкина № 3 1918 г. 14декабря:

1) Моисей Львович Локтов не признает власти адмирала Колчака;

2) он, как опытный член Партии эсеров, не мог не знать характера отношений бывшего члена Учредительного Собрания Нила Фомина с членами Комитета Съезда того же собрания, объявившими непримиримую борьбу Правительству и допустил их сношения через него, приобщив себя к активной противоправительственной деятельности упомянутых членов;

3) он, зная значение и роль бывшего председателя Учредительного Собрания Чернова в борьбе с воссозданным правительством (Бабушкин не разъясняет, что он имел ввиду – Временное Сибирское правительство или «дооктябрьскую», а может, и «дофевральскую» власть), хлопотал по доставлению ему и его близким загранпаспортов;

4) Локтов просит «уважаемых товарищей прислать 5000 рублей для закупки каких-то вещей для них же;

5) нахождение у него экземпляра воззвания бывших членов Совета Учредительного Собрания, призывающего к борьбе против Верховного Правителя, свидетельствует о заинтересованности Локтова в ней;

6) виновность Локтова установлена настоящим дознанием /в достаточной полноте/…».

Его и «прапорщика Леонида Коровина, «арестованных (Л.Я. Коровин задержан 3 декабря на заводе Миасс Челябинского района, Локтов – 4 декабря в Челябинске) как видных сотрудников бывшего Самарского КОМУЧ» направил 8 декабря Злобину начальник военно-контрольного пункта штаба отдельного Уральского корпуса капитан Гирш.

У Коровина же обнаружили письма к некоему Савенкову (адресат неизвестен – ред.), Шмелеву, Иванову или Федоровичу (все трое «учредиловцы» – ред., пакеты с обращением к ЦК партии эсеров; 4/ два письма Комитету членов Учредительного Собрания Фомина и одно Чернову Локтова с пустыми бланками загранпаспортов, выданных Локтову бывшим комиссаром Приуралья Кириенко».

Бабушкин обозначил Л. Коровина передаточным звеном между Фоминым и Локтовым с Черновым и Ко и на основании проведенных им допросов 17 декабря решил «ввиду тесной связи дознаний Фомина, Локтева и Коровине представить их совместно» Злобину.

И не случайно, что в заключении именно над Фоминым и Локтевым установили особенно жесткий надзор, подчеркивающий отношение к нему колчаковцев, что дает понимание причин последующих событий с ними.

Так, по прибытии в Омск Фомина обратилась к Злобину: «Имея целью облегчить его участь, в тех отношениях, кои Вы признаете возможным, а также получить сведения о ходе его дела, прошу разрешить мне дальнейшее пребывание в Омске, свидания с моим мужем и передачи ему пищи…»

10 декабря заместитель Злобина ротмистр Иевлев заявил: «препятствий не встречается при условии, чтобы всё передаваемое тщательно осматривалось, дабы не могла иметь место передача писем, записок, документов и т. п. предметов, могущих послужить к установлению связи Фомина с кем бы то ни было. О случаях обнаружения чего-либо запрещенного ставить меня в известность с препровождением мне всего обнаруженного. Свиданий с Фоминым без моего разрешения не давать».

Тем самым колчаковские контрразведчики, кажется, проявили определенный гуманизм. Однако на свидание с ним Фомина попала лишь «19 декабря, когда его дело передали прокурору военно-окружного суда», который, видимо, и разрешил его.

Между тем, 17 декабря Злобин проанализировал собранные документы о Фомине, 28 лет, Локтове 33 лет «и происходящем из духовного звания прапорщике Коровине, 25 лет», заподозренных «в противогосударственной деятельности с целью активного выступления против Верховного Правителя. При аресте Фомина было обнаружено, что для корреспонденции он пользовался адресом Локтова, вследствие чего последний был также обыскан и арестован» в Челябинске.

По разбору документов Злобин определил: «установлены конспиративные сношения при посредстве ежедневно посылаемых курьеров с бывшими членами Учредительного Собрания».

Подобные аресты вызвали огромную тревогу родственников «учредиловцев». Так, имеется письмо матери самого Фомина, направленное из г. Красноярска 6 декабря 1918 г. (видимо, еще не знавшей об аресте сына – ред.): «…Не надо так беспокоиться обо мне, о детях подумай, мой дорогой, они подвигаются к такому возрасту, что ты становишься им страшно необходим. Они часто вспоминают о тебе, прислушиваются к разговору и задают такие вопросы: «Это что же, опять папку большевики разогнали?»

Сегодня День рождения Бори (один из сыновей Фомина – ред.) – три года исполнилось…

Часто мне шли мысли в голову: второй раз я твоего ареста (первый раз его заключили под стражу при Николае II за антиправительственные действия – ред.) не перенесу, кажется, заколюсь в такой обстановке, ведь совсем мало в моей жизни спокойных дней…

Когда арестовали Директорию, я подумала – постигнет и вас та же участь. Но, родной мой, ведь ты же любишь детей, и они тебя страшно любят. Бросил бы ты эту проклятую политику, пожалел бы ты их. Пора и тебе отдохнуть…»

Как мы скоро увидим, недаром болело за сына сердце матери, словно чуявшей надвигающиеся страшные события…

Однако на решимость Фомина отстаивать идею народовластия до конца, даже находясь в руках врагов, это письмо не повлияло…

Близкий к нему и его семье Е. Е. Колосов, также намекает, что ее члены чувствовали приближение беды. «Об аресте Фомина я узнал в Красноярске от его родных, которые пришли ко мне потрясенные. Я успокаивал их, полагая, что это не так страшно, что наиболее безопасны столичные омские тюрьмы, а не провинциальные».

Причем, по признанию Колосова, «Родные Нила Валерьяновича настаивали, чтобы я тоже ехал в Омск хлопотать за него, но я находил, что мое заступничество скорее пойдет ему во вред, и не поехал. Впоследствии я в этом очень раскаивался».

Неужели Колосовым руководило желание отсидеться в тех непростых условиях? Ведь его опасения причинить вред Фомину вылядят преувеличением. Ведь в отличие от других «учредиловцев», он не ссорился с «реакцией». Может, он испугался возможного ареста и допросов, как его друг и «учредиловец»?

Свое дальнейшее бездействие Колосов объясняет тем, что «из Омска доходили успокоительные известия, что попытка устроить процесс ничем не кончилась, следователи не находили состава преступления в деяниях арестованных и, что их решено освободить. Казалось, можно было вздохнуть свободно, и я уже радовался, что оказался прав… В конце концов события жестоко надругались над моими спокойствием и оптимизмом».

Впрочем, за подобное поведение Евгений Евгеньевич реабилитировался своим последующим отважным поведением, а также последующим участием в борьбе против белого террора, о чем будет рассказано ниже.

А пока, по словам Натальи Фоминой, ситуация для ее мужа усугублялась обострением у него в тюрьме тяжелой болезни: я получила от него (21 декабря – ред.) письмо. Он писал о близком конце своем, о смерти… Если меня не прикончат здесь и дело мое кончится каторгой, тюрьмой или еще чем, – это не меняет дела. Будь спокойна, как спокоен я. Сегодня у меня в пятый или шестой раз в этом году показалась кровь горлом. Что само по себе определяет перспективы».

Однако для Фомина, молодого человека, туберкулез не был смертным приговором. Его же коллега Фортунатов переборол ту же болезнь, оказавшись в более комфортных условиях проживания, прожив еще долгие годы.