Глава седьмая

«Первый этаж»

Идеал научной психологии – создать единую линию развития от дождевого червя до американского студента.

Эдвард Ли Торндайк

Пол Маклин называл «первый этаж» в своём концепте «триединого мозга» – «рептильным мозгом» (в России же сложилась традиция называть отделы, входящие в эту структуру, «древним мозгом»). Название, использованное П. Маклином, не противоречит нашей традиции, и в любом случае речь идёт о том, что такой же, по сути, мозг мы находим у наших эволюционных предков – земноводных.

Являясь филогенетически древнейшей структурой центральной нервной системы, наш «нижний мозг» демонстрирует удивительную консервативность своей организации. Современные сравнительные нейроанатомические исследования показывают, что базовая архитектура ствола мозга сохраняется практически неизменной от рыб до человека, что подчёркивает фундаментальную значимость этой структуры для выживания организма.

Задача «рептильного мозга» – обеспечивать базовые витальные функции: регуляцию основных физиологических функций (дыхание, глотание и т. д.), сбор и обработку сенсорных сигналов (обоняние, осязание, вкус и т. д.), тут же находятся включатель/выключатель сознания, а также структуры ретикулярной формации, которые ответственны за поддержание тонуса коры головного мозга, то есть, подобно внутренней электростанции, вырабатывают нервно-психическое напряжение.

В общем, здесь мы найдём всё, что позволяет организму физически выжить:

⮞ с одной стороны, потому что здесь сконцентрированы органы управления главными жизненными функциями;

⮞ с другой стороны, поскольку здесь же проходят обработку первичные сенсорные сигналы, позволяющие особи определить съедобное и риск быть съеденным;

⮞ кроме того, именно здесь производится нервно- психическое напряжение и формируется состояние бодрствования, наша включённость в мир.

Традиционно к нейроанатомическим структурам «рептильного мозга» относятся ствол мозга и мозжечок (рис. 75).

Рис. 75. Ствол мозга и мозжечок

Ствол мозга, в свою очередь, состоит из нескольких структур: продолговатый мозг, варолиев мост и средний мозг.

⮞ Продолговатый мозг, который состоит из белого вещества проводящих нейронных путей и отдельных ядер, которые отвечают за реализацию безусловных рефлексов, обеспечивают кровообращение, дыхание, пищеварение, а также центры защитных рефлексов (мигания, кашля, рвоты, чихания).

⮞ Варолиев мост – утолщённый валик с поперечно расположенными нейронными волокнами, обеспечивающими связь спинного и продолговатого мозга, а между ними расположены ядра моста:

• двигательных и чувствительных нервов лица;

• вестибуло-слухового нерва, верхней оливы и трапециевидного тела, относящихся к системе слуха;

• голубое пятно, где располагаются тела норадренергических нейронов, участвующих в управлении общим уровнем активации центральной нервной системы, регуляции эмоций и вегетативных функций.

⮞ Средний мозг состоит из различных структурных образований, таких как четверохолмие, красное ядро, чёрная субстанция и ядра глазодвигательного и блокового нервов. На его вентральной поверхности находятся два массивных пучка нервных волокон – ножки мозга, по которым проводятся сигналы из коры в нижележащие структуры мозга.

Есть, наконец, и собственные ядра моста – группа ядер, переключающих сигналы между полушариями мозга и мозжечком. Деятельность последнего настолько не осознаётся нами, что долгое время мозжечок был одним из самых тёмных мест нейрофизиологии или, лучше сказать, большим белым пятном на её карте. Но, как уже упоминалось, в настоящий момент тайну мозжечка можно считать разгаданной, и, конечно, отнюдь не случайно в нём сосредоточено больше половины нейронов нашего мозга.

⮞ Мозжечок – это своего рода внутренний стабилизатор психических процессов. Он не только играет существенную роль в поддержании равновесия и координации движений, как считалось ранее, но и участвует в регуляции артериального давления, дыхания, иммунных процессов, пищевого поведения, движения глаз, речи, сна и бодрствования, эмоций, внимания, когнитивных функций и творческих процессов.

Столь же значимы для функций выживания расположенные преимущественно в «нижнем мозге» моноаминергические системы – группы нейронов, которые используют биологические моноамины (норадреналин, дофамин, серотонин и др.) для обеспечения передачи нервных импульсов.

Уникальность этих систем заключается в том, что эти относительно небольшие группы нейронов через многочисленные аксональные проекции могут влиять на обширные области мозга, модулируя их активность. Они влияют на регуляцию эмоций, когнитивных процессов, а также на работу памяти, внимания и т. д.

Различные моноаминергические системы обеспечивают сложную систему взаимных влияний, интеграция которых происходит уже непосредственно в тех мозговых структурах, которые оказываются вовлечены в формирование результата. Нарушения работы моноаминергических систем связаны с различными патологическими состояниями – депрессией и тревожными расстройствами, нарушениями сна, синдромом дефицита внимания, болезнью Паркинсона, шизофренией и др.

Особое значение имеют три основные моноаминергические системы, каждая из которых вносит свой вклад в общую картину активации мозга – норадренергическая, серотонинергическая и дофаминергическая.

Норадренергическая система активируется на эффект новизны и значимые стимулы и повышает общий тонус, внимание и готовность к действию. Норадренергическая система также участвует в процессах обучения и памяти и особенно важна для стрессовых ориентировочных реакций.

Основным источником норадреналина в мозге является голубое пятно (locus coeruleus) – компактное скопление норадренергических нейронов в покрышке моста. Несмотря на небольшой размер (у человека около 15 тысяч нейронов), голубое пятно имеет проекции практически во все отделы мозга.

Нейроны голубого пятна резко повышают активность при появлении новых или значимых стимулов и осуществляют выброс норадреналина, что способствует переключению внимания. Эта активация приводит к мобилизации организма, активации симпатической вегетативной нервной системы и формированию реакции «бей или беги».

Норадреналин необходим для консолидации эмоционально значимых воспоминаний, он также способствует синаптической пластичности и формированию следов памяти в гиппокампе. Именно поэтому стрессовые ситуации запоминаются нами значительно быстрее и оказываются более устойчивыми воспоминаниями.

Серотонинергическая система обусловливает, как мы уже обсуждали, протекание эмоциональных реакций, влияет на функции внутренних органов, участвует в контроле цикла «сон – бодрствование», а также определяет уровень настроения и тревожности.

Серотонинергические нейроны сгруппированы в ядрах шва (nuclei raphe), расположенных по средней линии ствола мозга. Различают ростральную и каудальную группы ядер, имеющие разные пути в мозге и выполняющие разные функции.

Серотонинергическая система оказывает влияние на миндалину, обеспечивая механизмы эмоциональной устойчивости, социальное поведение и агрессию. А также участвует в процессах контроля пищевого поведения, терморегуляции, сердечно-сосудистой деятельности, болевой чувствительности и играет ключевую роль в инициации и поддержании медленного сна (за счёт взаимодействия с мелатонинергической системой).

Дофаминергическая система регулирует двигательную активность, обеспечивает функционирование систем вознаграждения и поддерживает мотивационную активность, а также влияет на процессы внимания и принятия решений.

Существует несколько основных дофаминергических путей, которые, соответственно, и реализуют эти три комплекса задач:

⮞ нигростриарный путь пролегает от чёрной субстанции к стриатуму и обеспечивает двигательный контрол ь – регуля ция п роизвол ьн ых движен и й, двигательное обучение, тонкая настройка моторных программ (основной действующий агент здесь – мозжечок);

⮞ мезолимбический путь располагается от вентральной области покрышки к лимбическим структурам, выполняя функции системы вознаграждения – кодирует ценность для организма тех или иных стимулов и действий, участвует в механизмах подкрепления и формирования мотивационного возбуждения;

⮞ мезокортикальный путь – от ствола мозга к префронтальной коре: обеспечение когнитивных функций – рабочая память, принятие решений, планирование действий и т. п.

С некоторым упрощением можно сказать, что мономинергические системы являются топливом ретикулярной формации, выполняющей следующие ключевые функции.

Во-первых, регуляция цикла «сон – бодрствование». В течение дня активность ретикулярной формации постепенно снижается, создавая эффект сонливости. Впрочем, и во время сна она не прекращает работу, активно участвуя в переключении между фазами сна (в особенности же она активна в так называемой REM-фазе сна – с быстрыми движениями глаз, яркими сновидениями и мощным симпатоадреналовым всплеском).

Во-вторых, фильтрация входящей информации. Благодаря ретикулярной формации мы способны отсеивать стимулы, которые не несут с точки зрения подкорковых мозговых структур значимой для нас информации, что позволяет человеку фокусироваться на значимых стимулах. Например, мать может спать в шумном месте, но мгновенно пробуждается, когда её ребёнок начинает просто хныкать – ретикулярная формация «пропускает» именно этот значимый сигнал.

В-третьих, реакция на стресс. При столкновении с угрозой ретикулярная формация мгновенно поднимает уровень активации по всей нервной системе и обеспечивает мобилизацию симпатоадреналового комплекса. В целом ретикулярная формация влияет на интенсивность наших переживаний, «усиливая» важные эмоции и «приглушая» второстепенные.

Когда механизмы регуляции ретикулярной формации выходят из строя, это может приводить к комплексу самых разнообразных симптомов.

⮞ При недостаточной активности ретикулярной формации возникает сонливость и апатия, ощущается постоянная усталость, труднее концентрировать внимание и сосредоточиваться на задачах. Психические реакции в целом замедляются, снижается уровень эмоциональной вовлечённости, мир может казаться тусклым и неинтересным. Крайняя форма недостаточной активности ретикулярной формации наблюдается при коме, когда восходящая активирующая система не способна «разбудить» кору головного мозга.

⮞ При избыточной активности ретикулярной формации человек, напротив, испытывает чувство тревоги и беспокойства, внутреннее напряжение, не может «выключить» мысли и успокоиться. Может возникать бессонница – трудности с засыпанием из-за перевозбуждения нервной системы. Отмечается гиперчувствительность к стимулам – обычные звуки, свет, прикосновения кажутся слишком интенсивными. Характерны чрезмерно сильные эмоциональные реакции, развиваются состояния хронического стресса, тревожные расстройства, панические атаки.

⮞ Возможна и дисрегуляция активности ретикулярной формации, которая сопровождается эффектом «энергетических качелей»: нарушения сна – проблемы с засыпанием, частые пробуждения, поверхностный сон, – а также резкие переходы от возбуждения к утомлению, неустойчивость внимания и трудность удержания фокуса на одной задаче. Также отмечается эмоциональная лабильность с быстрыми переходами от одного эмоционального состояния к другому.

Возможно, мы можем лучше понять функционал подкорковых структур в рамках эксперимента по декортикации – когда лабораторному животному, например собаке, проводят двустороннее удаление коры обоих полушарий. При должном уходе такое животное может жить достаточно долго, но, будучи лишённым коры, находится в подавленном состоянии и пробуждается только для удовлетворения базовых функций – еда, питьё, дефекация.

Такое животное не способно дифференцировать внешние раздражители и очень плохо ориентируется в окружающей его обстановке – не отвечает на кличку, не узнаёт людей, не подходит к пище, не различает запахов. Впрочем, у него сохраняется реакция на свет и звук, животное съедает пищу, если положить её в его ротовую полость. Сохраняется и способность к движению, однако движения не отличаются прежней ловкостью. Все ранее приобретённые условные рефлексы выпадают, и даже безусловные рефлексы становятся слабее.

Пассивность животного обусловлена тем, что из-за удаления коры нарушается сложная динамика корково- подкорковых отношений:

⮞ с одной стороны, кора «рисует» для нас картину мира, в которой мы находим побуждающие нас сигналы, что-то, что выступает внешним фактором, стимулирующим наше поведение;

⮞ с другой стороны, исключается и борьба конкурирующих доминант – то есть напряжение, которое происходит в нервной системе, вынужденной решать сразу множество жизненных задач, из-за чего существует внутренняя конкуренция потребностей.

Однако это не означает, что животное, лишённое коры вследствие операции на мозге, больше не способно производить нервно-психическое напряжение. Нет, напротив: из-за выпадения, как говорят в таких случаях, тормозящей функции коры оно может вести себя агрессивно, у него значительно повышается кожная чувствительность, могут усиливаться другие рефлексы.

То есть способность к формированию нервно-психического напряжения не страдает. Другое дело, что обычно наш «рептильный мозг» смотрит на образы, создаваемые для него корой головного мозга – сигналы, представления, негативные прогнозы и т. п., – и реагирует на них. Сейчас же этот «экран» пуст, но это не значит, что животное «лишено сил»: если мы найдём способ всё-таки продемонстрировать ему значимый стимул, оно, не сдерживаемое конкурирующими доминантами, проявит даже бóльшую активность.

Таким образом, этот эксперимент по декортикации наглядно показывает, что витальные функции (то есть те, что обеспечивают наше физическое выживание) находятся существенно ниже корковых областей. И даже в отсутствие коркового зрительного, слухового и обонятельного анализаторов животное способно, пусть и с большими ограничениями, воспринимать окружающий его мир («безусловный стимул – реакция»).

Эту рецептивность «нижнего этажа» мозга необходимо учитывать, поскольку если мозг способен воспринимать воздействие внешних стимулов настолько неосознанно, то неудивительно, что многие стимулы способны вызывать у нас целые каскады эмоциональных реакций в обход сознания. То есть нет ничего необычного в том, что человек не может понять, почему он испытывает то или иное состояние, и кажется, будто бы оно возникает совершенно «само собой», «на ровном месте», «непонятно, из-за чего».

Именно так зачастую протекают панические атаки, приступы «немотивированной» тревоги или характерное невротическое расстройство, которое определяется пациентами как «страх страха». Несмотря на то, что клиент психолога может жаловаться на «беспричинную тревогу», на деле у неё, конечно, есть определённый триггер, который, впрочем, может человеком и не осознаваться (хотя детальное исследование обстоятельств ситуации, как правило, позволяет их выявить).

По этой же причине любой из нас чувствует своего рода дискомфорт, оказываясь в незнакомой обстановке. Неизвестность (отсутствие в нашем поведенческом репертуаре подходящих шаблонов) является, по существу, «внутренним стрессором», который опять-таки не осознаётся и влияет на психоэмоциональное состояние человека на этих глубинных слоях психики.

Точно такой же эффект выраженного нервно-психического напряжения могут вызывать ситуации, когда мы, например, сталкиваясь с какими-то сложностями, не знаем, как поступить. Фрустрация, связанная с невозможностью реализации привычных, отработанных схем поведения, сама по себе является тем стрессом, который побуждает своего рода «ориентировочную реакцию», которая сопровождается психофизиологической стрессовой мобилизацией.

Крайне важно понимать, что в психических реакциях человека нет ничего «случайного» или «само собой происходящего». Любое состояние, которое испытывает человек, – тревожные ли это расстройства, раздражительность, приступы гнева, депрессивное переживание, поведенческие или личностные расстройства – является результатом тех или иных психических процессов, протекающих в мозге.

Учитывая сам принцип организации мозговых структур, мы можем осознавать лишь мизерную часть тех психических процессов, которые приводят нас к тем или иным эмоциональным состояниям. При этом любое из них может как-то интерпретироваться нашим сознанием, но эта интерпретация не является «объективной оценкой», результатом «личностной рефлексии» и т. п. Нет, это только версия, которая создаётся сознанием, оперирующим лишь теми данными, что ему доступны.

Вот почему «нейтральные», казалось бы, стимулы могут вызвать у человека выраженный стресс. Какую угрозу, объективно говоря, несёт в себе, например, «замкнутое пространство» лифта? А чем рискует человек на специально оборудованной смотровой площадке на небоскрёбе? Или зачем бояться змеи, которая не является ядовитой и находится за стеклом террариума?

Но подобные страхи встречаются постоянно:

⮞ какой-то неосознанный стимул на уровне физиологического, по сути, автоматизма вызывает у человека внутреннее напряжение;

⮞ возникает испуг – человек может испугаться самого чувства дискомфорта, связанного со своей эмоциональной реакцией, или додумывает какие-то его «причины» («задохнусь», «потеряю сознание», «не удержусь на ногах», «а вдруг всё-таки укусит»);

⮞ «обнаруженная» же таким образом мнимая угроза лишь замыкает порочный круг тревожной реакции, поскольку теперь и сознанию «понятно», что ситуация является крайне «опасной».

Совершенно неслучайно П. Маклин предлагает модель именно «триединого мозга», а не просто отдельных его структур. В каком-то смысле это три разных голоса, каждый из которых звучит в общем хоре. Здесь есть и наши рациональные, «логичные» представления о действительности, но есть и более глубинные структуры, а у последних в каком-то смысле своя жизнь и своё восприятие тех же жизненных ситуаций. Всё выглядит так, словно бы в нас параллельно совещаются и человек, и млекопитающее с рептилией, лишённые способности к сознательной интеллектуальной деятельности.

Но почему в таком случае удаление коры головного мозга у животных приводит к понижению общего психического тонуса – животное выглядит сонливым, подавленным? Если именно ствол мозга – это наша, образно говоря, внутрипсихическая электростанция, производящая нервно-психическое напряжение, то удаление коры, напротив, должно освободить эту энергию из «реактора» ствола мозга?

В этом, разумеется, нет ничего удивительного: в отсутствии коры устраняются и естественные, конкурентные в норме – то есть напряжённые и динамические – отношения между корой и подкоркой. Когда у коры своё видение происходящего, а у подкорки – своё, то между ними естественным образом возникает напряжение, обусловленное взаимными согласованиями, и это происходит на постоянной основе. Лишаясь же одного из этих внутренних «игроков», животное переходит в режим удовлетворения самых базовых потребностей. Странно было бы ожидать от футбольной команды, что она начнёт показывать всё, на что она способна, после того как с поля удалили всех её соперников.

Мы привыкли к тому, что постоянно находимся в каком-то внутреннем диалоге, который не даёт нам покоя, заставляет что-то делать, принимать какие-то решения, из-за чего-то переживать. Мы считаем это своей направленной интеллектуальной деятельностью, но на деле этот «внутренний диалог» – разговор сознания с «химерами» подсознания, порождаемыми более глубокими и примитивными стволовыми структурами.

Именно ретикулярная формация не даёт нам покоя даже в тех случаях, когда мы вполне могли бы не беспокоиться. В норме её задача – обеспечивать оптимальный уровень активации для решения актуальных задач, что соответствует закону Йеркса – Додсона: существует оптимальный уровень возбуждения для каждой задачи, при котором наша эффективность максимальна.

Однако человек, в отличие от своих эволюционных предков, не находится в ситуации постоянной угрозы для жизни. Нам не нужно быть готовыми в любой момент спасаться от хищника и других негативных средовых факторов, да и ресурсы для удовлетворения голода и создания физического комфорта (температура, влажность и т. п.) не требуют от человека постоянной поисковой активности.

Так что наша внутренняя «электростанция» вынуждена постоянно искать способы потратить свою «рептильную» энергию выживания. Роль таких «угроз» и выполняют «химеры» подсознания – сложные цели, не предполагающие естественного эндогенного конца соответствующих доминант. На уровне сознания, в префронтальной коре, возникают образы будущего, которые проблематизируются в подсознании (дефолт-система мозга) путём создания «химер», представляющих различные аспекты бессознательного инстинкта самосохранения.

Проще говоря, способность человеческого мозга проектировать будущее, с одной стороны, приводит к созданию различных подсознательных целей («химеры» успешности, признания, счастья, здоровья, любви, красоты и т. п.), являющихся социокультурными производными базовых биологических потребностей. С другой стороны, мозг начинает оценивать риски – по каким причинам, возможно, соответствующие цели не будут достигнуты, – и именно на борьбу с этими «рисками» тратится ресурс нервно-психического напряжения, производимого ретикулярной формацией.

В конечном счёте это приводит к формированию самозаводящегося и невротического, по существу, цикла:

⮞ нервно-психическое напряжение толкает нас к производству идеализированных (обусловленных социокультурными факторами) целей-ожиданий («химер»), достижение которых в силу их идеальности и нереалистичности попросту невозможно;

⮞ это, в свою очередь, порождает фрустрацию базовых биологических потребностей (хотя на деле, фрустрируются даже не они, а их социокультурные суррогаты), приводящую к ещё более детальной проработке возможных «рисков», потенциальных «причин неудач»;

⮞ осознание же этих потенциальных «рисков» и «неудач» является внутрипсихическим индивидуально-стрессовым субстратом, который использует напряжение, избыточно производимое ретикулярной формацией, и дополнительно к этому стимулирует его производство.

Психика современного человека, лишённого естественных угроз и рисков в физическом мире, создаёт, по существу, параллельный круг «борьбы за выживание» в мире виртуальных (воображаемых, фантазмных) сущностей, которые и пугают, и обнадёживают, создавая, с одной стороны, всё «богатство» внутреннего мира человека, с другой – тягостные чувства дискомфорта, тревоги, внутреннего напряжения.

Таким образом, рассматривая «нижний мозг» в целом, он представляет собой систему регуляторных, энергических, витальных и вегетативных функций, работающую, впрочем, достаточно грубо. Нюансировка её деятельности в норме обусловливается влиянием «верхних этажей». Однако «языки» этого взаимодействия, разумеется, принципиально отличны: «нижний этаж», по существу, производит импульсы с той или иной степенью интенсивности и периодичностью, а «верхние этажи» оперируют внутренними образами, сознательными убеждениями и т. д.

Так что общение между «нижним» и «верхними этажами» нельзя назвать конструктивным и содержательным: импульсы «нижнего этажа» по-своему интерпретируются на «верхних этажах», а установки, которые формируются на «верхних этажах» психики, спускаясь на «нижний этаж», лишаются содержательной специфичности. Подобная система «переговоров» внутри нашей психики неизбежно приводит к ошибкам интерпретации, на которых и зиждется большинство наших «психологических проблем».