Глава шестая

«Химеры» подсознания

Мозг не является пассивным приёмником опыта; это активный архитектор, конструирующий реальность в соответствии со своими воображаемыми видениями.

Пётр Кузьмич Анохин

Говорить о коре головного мозга и подкорковых структурах и обойти вниманием Ивана Петровича Павлова было бы неправильно – и не только с точки зрения «исторического приоритета», но и просто потому, что его учение о высшей нервной деятельности – вовсе не исторический артефакт и до сих пор не потеряло своей актуальности.

Конечно, обладай И. П. Павлов современными технологиями исследования мозга – возможностью нейровизуализации, нейробиологического и нейрогенетических исследований, современными средствами воздействия на мозг и нервную ткань, – мы бы имели куда более детализированную теорию. Но нам важны не конкретные детали, а принципы, в частности «принцип сигнализации», разработанный в рамках учения о высшей нервной деятельности.

Идея этой концепции лежит вроде бы на поверхности, но она вовсе не так проста, как может показаться на первый взгляд. Действительно, мы с вами существуем в мире «сигналов». Можно даже сказать, что мир постоянно нам «сигналит» – то есть что-то нам о себе сообщает. Мы и реагируем на эти «сигналы» именно потому, что они для нас что-то значат. Считывая сигналы окружающего нас мира, мы строим его модель, позволяющую нам в нём ориентироваться.

Однако, указывает И. П. Павлов, эти сигналы могут быть совершенно разной природы: одно дело, когда вы слышите звук, и другое – когда вы слышите слово, которое воспринимаете именно как слово, то есть знак, который обозначает что-то другое, что за ним подразумевается. Таким образом, И. П. Павлов разделил все сигналы на «первичные», которые значат как бы сами себя, и «вторичные», которые значат что-то, что за ними стоит.

Произнесённое слово – это, конечно, тоже звук, но для собаки, например, оно так звуком и останется (хотя, возможно, даже и сигнализирующим ей о чём-то), а вот мы воспринимаем этот сигнал именно как слово, которое что-то значит, благодаря «второй сигнальной системе», сформированной работой коры головного мозга – тем множеством смыслов, которые были созданы в нашем сознании.

Слово для нас – это, на самом деле, тоже условный рефлекс, физиология этой нейронной сети точно такая же. Но вот сигнальная функция у него принципиально другая. При этом и мы – люди – понимаем смысл определённых звуков (когда это слова), и другие животные тоже могут понять смысл такого сигнала. Но для нас этот сигнал осмысленный – второсигнальный, языковой, а для них – лишь специфический раздражитель, сигнал первой сигнальной системы.

Специфика этой «осмысленности» была в своё время хорошо показана в экспериментах по исследованию семантических полей слов Александром Романовичем Лурией. На первом этапе эксперимента у испытуемых с помощью сосудодвигательной методики с электрокожным подкреплением вырабатывалась условная оборонительная вазоконстрикторная реакция сосудов пальцев и в области виска на определённые слова. Проще говоря, испытуемому называли слово – например, «кошка» (или в другом случае – «скрипка»), – а затем следовал разряд электрического тока.

Удар током вызывал у испытуемого болевую реакцию, из-за которой сосуды кожи безусловно-рефлекторно сжимаются. Несколько таких повторений – и у человека формируется условный сосудистый рефлекс на соответствующие сигналы – слово «кошка» или «скрипка». Теперь А. Р. Лурия мог посмотреть, как будут реагировать кожные сосуды, если испытуемый услышит другие слова – например, «мышка» и «молоко» (если мы тренировали его сосуды сужаться на слово «кошка»), или «концерт» и «смычок» (если целевым словом было слово «скрипка»).

Эти слова близки семантически (то есть, по смыслу) целевому слову, поэтому сосудистая реакция повторялась – сосуды на эти слова реагировали так же, как на слово «кошка» или «скрипка». Даже если новые стимульные слова имели лишь категориальную близость к целевым, сосудистая реакция, хоть и менее выраженная, тоже у испытуемых наблюдалась: «собака» и «животное» – при наличии у испытуемого условно-рефлекторной сосудистой реакции на «кошку» или «фортепьяно» и «музыка» – в случае такой же реакции на «скрипку».

Однако, если испытуемый слышал лишь фонетически схожие слова, то есть похожие звуки – например, «крошка» и «окошко», звучащие почти как «кошка», но совершенно отличные от «кошки» по смыслу, – сосудистой реакции не возникало. То есть, если обобщить: наш мозг буквально на физиологическом уровне реагирует на смыслы слов так же, как мозг животных на звуки, к которым у них сформированы условные рефлексы.

Процесс формирования второй сигнальной системы занимает значительное время, что было детально исследовано в работах Жана Пиаже, Льва Семёновича Выготского, Мариониллы Максимовны Кольцовой. Исследования, проведённые М. М. Кольцовой и её аспирантами, например, показали, что для того, чтобы какое-то слово из названия конкретного предмета, который ребёнку хорошо знаком (например, «кукла»), превратилось в название для множества других предметов, которые можно так назвать (вплоть до фарфоровой статуэтки, например), мы должны предложить ребёнку различное использование исходного объекта.

Ребёнку, которому предлагалось покормить, запеленать, уложить или переодеть свою куклу, этот переход названия с конкретного предмета (с данной, его куклы) на те объекты окружающего мира, которые могут так же именоваться – «куклами», осуществлялся значительно быстрее. Интересно в данном случае, что увеличение количества первосигнальных раздражителей стимулирует увеличение смыслового поля конкретного слова (второсигнального раздражителя).

В экспериментах была также изучена и другая закономерность: изначально ребёнок может усвоить значение слова лишь при конкретном предъявлении ему соответствующего предмета – то есть с обязательным присутствием первосигнального раздражителя. Однако с возрастом появляется возможность передавать ему смысл слов посредствам словесного рассуждения: например, «галстук-бабочка – это папин бантик» или «лапка – это ножка кошки».

Но даже освоив речь в степени, достаточной, казалось бы, для понимания инструкций, ребёнок всё ещё испытывает трудности с тем, чтобы по этой инструкции действовать. Например, он легко выполняет команду – «Положи медведя на стол», но когда вы говорите ему: «Когда я хлопну в ладоши, положи медведя на стол» – у него уже возникают затруднения. Занимаясь вопросом подобных «словесных инструкций» у маленьких детей, А. Р. Лурия обнаружил, что в три года ребёнок способен усвоить правило, сформулированное в логике «надо – не надо», «можно – нельзя»; но даже проговаривая такое правило вслух, трёхлетки не могут сдержать обратные двигательные реакции.

Простой пример: ребёнку говорят, что не надо трогать кошку, но в этот же момент тянется к ней. И делает он это вовсе не потому, что хочет насолить взрослому – просто пока у него кора ещё не слушается подкорки, второсигнальная система не взяла ещё верх над первосигнальной.

Или вот ещё один интересный факт: с трёх до пяти лет ребёнок способен рассказать о том, что он только что делал в эксперименте, если получает конкретные вопросы от экспериментатора – «Что ты видел?», «Что ты делал?», «Когда надо было нажимать?» Но стоит задать ему вопрос в более общем виде – например, «Что сейчас происходило?» – как малыш тут же теряется и начинает говорить что попало, по сути, о посторонних вещах.

Эти игры «сигнальных систем» у детей весьма и весьма причудливы. Слова и в самом деле постепенно обретают в психике ребёнка определённый вес – кора пытается влиять на происходящее, – но всё это, конечно, требует огромного количества времени и затраты сил со стороны взрослых. Часто это буквально сводит родителей с ума – они вроде бы и «договорились» со своим чадом, и всё ему «объяснили», а он всё «понял», со всем «согласился», даже головой кивал! Ну а на деле, вы понимаете…

На деле ребёнок вообще не в курсе дела. То есть как-то он, конечно, всё происходящее «понимает», но управлять собой не в силах. Для этого между его корой и подкоркой должна установиться связь, в которой слова – не просто звуки, а полноценные, интегрированные в ткань жизни смыслы. Например, Яков Александрович Меерсон показал в эксперименте:

⮞ дети трёх-пяти лет могут достаточно быстро сообразить, когда при предъявлении объекта определённого вида им следует нажимать на кнопку, а когда – нет (допустим, их вознаграждают, если они нажимают на кнопку при предъявлении предметов одежды, а если это посуда, то – нет);

⮞ однако же, даже решая подобную задачу фактически правильно – то есть догадавшись вроде бы, в чём замысел экспериментатора, – даже хорошо говорящие дети, как правило, не могут объяснить закономерность, которую они выявили;

⮞ только семилетний ребёнок способен без посторонней помощи сформулировать правило, которое он открыл для себя во время эксперимента: «Когда одежда – надо нажимать, а когда посуда – не надо!»

Итак, по совокупности данных можно заключить, что в возрасте по крайней мере до пяти лет второсигнальные раздражители (слова) нуждаются в адекватном перво- сигнальном подкреплении, в противном случае первая и вторая сигнальные системы способны работать у него как бы параллельно, независимо друг от друга.

При этом дети этой же возрастной группы – до пяти лет – не всегда могут отличить стимуляцию, полученную через вторую сигнальную систему, от первосигнальных раздражителей. То есть ребёнок может, например, утверждать, что видел зелёный свет во время эксперимента, тогда как на самом деле ему предъявляли лишь словосочетание «зелёная лампочка».

В пять лет ребёнок уже успешно справляется с категориальными обобщениями – «одежда», «обувь», «посуда» и т. д., – но лишь с семи лет начинает правильно определять, что есть «сходство», «различие» или «перестановка» – то есть более абстрактные понятия.

С другой стороны, всегда нужно помнить, что способность ребёнка к звуковоспроизведению сложных фраз вовсе не обязательно свидетельствует об успехах в развитии второй сигнальной системы. Часто это просто результат хорошей «памяти на слова», талант к запоминанию длинных звуковых, по сути, первосинальных раздражителей.

Этим талантом, кстати говоря, могут иногда обладать даже дети с умственной отсталостью, демонстрируя хорошие речевые показатели при достаточно низком интеллектуальном уровне в действительности. Напротив, даже относительно бедный лексикон ребёнка при хорошем понимании им сложных синтаксических конструкций свидетельствует о высоком уровне развития второсигнальной системы.

Всё это лишний раз доказывает, что вторая сигнальная система – это вовсе не что-то самоочевидное и легко понимаемое, а такой вывод, наверное, можно сделать, прочитав классическое определение: «Вторая сигнальная система – свойственная человеку система условно- рефлекторных связей, формирующихся при воздействии речевых сигналов, то есть не непосредственного раздражителя, а его словесного обозначения».

Впрочем, если выделить в этом определении слово «система» и сделать на нём акцент, тогда, возможно, оно и будет отражать суть организации корковых сетей мозга человека, преображённых языком.

Так или иначе, сейчас следует считать доказанным, что освоение слов и присвоение им значений – это, по сути, два параллельных процесса (об этом ещё в своё время много писал Л. С. Выготский). Причём эти два процесса зачастую даже конфликтуют друг с другом. Например, переживая сильные чувства, в перевозбуждённом состоянии (активность лимбической системы), ребёнок не всегда способен подобрать правильное слово или просто произнести его:

⮞ это может происходить при появлении незнакомых людей или в случае, когда что-то нужно сказать публично, – то есть в состоянии тревоги;

⮞ в случае положительных переживаний ситуация аналогичная – вид милых щенят может привести ребёнка в такой восторг, что он вместо нужного слова «собака» произносит отдельные звуки – «оката», «мааш» – и лишь при некотором снижении аффекта – «собака».

Всё это свидетельствует о том, что связи между корой и подкоркой – словом и его эмоциональным, чувственным значением – формируются у детей лишь с течением времени и при наличии соответствующего опыта: кора человеческого мозга постепенно и с большим трудом овладевает эмоциональными состояниями, вызываемыми первосигнальными раздражителями.

По сути, всё детство мы развиваем свою кору, чтобы она могла с помощью структур «вторичных сигналов», то есть интеллектуализированных знаний, побеждать наши бессознательные влечения. Побеждать – в смысле брать вверх в конкуренции противоречащих друг другу внутренних интенций или, можно сказать, конкурирующих доминант:

⮞ первичные сигналы побуждают нас к тому или иному действию – пользуясь фрейдовским «принципом удовольствия», можно сказать, толкают нас к получению удовольствия или требуют избежать дискомфорта;

⮞ но сознание – это набор знаний, запечатлённых в нас как модель мира, созданная второсигнальными, языковыми структурами, – подсказывает нам, что реагировать так, как требует сейчас «принцип удовольствия», невыгодно, и лучше притормозить и пойти другим путём.

Сам Зигмунд Фрейд назвал эту стратегию психики – «принципом реальности»:

⮞ мы видим цель первосигнальным образом – она воздействует на нас, вызывая влечение;

⮞ за счёт надстройки из второсигнальных структур формируем в себе конкурирующую доминанту;

⮞ эта второсигнальная доминанта говорит нам: чтобы добиться того, к чему нас побудил «принцип удовольствия», нужно пойти не прямо, а окольным путём;

⮞ по сути, сознание как бы объясняет нам, что так будет выгоднее или безопаснее – например, мы меньше рискуем получить негативный результат или у нас будет шанс получить больше того, чего мы хотим.

Этот факт хорошо иллюстрируется знаменитым «зефирным тестом» Уолтера Мишела, который предложил более практико-ориентированный способ называть корковые и подкорковые структуры, участвующие в принятии решений: префронтальную кору – «холодным мозгом», а лимбическую систему, потребности и желания – «горячим мозгом».

Суть эксперимента У. Мишела предельно проста: если вы предлагаете ребёнку искушение, ему очень трудно с ним справиться. Это в буквальном смысле выше его сил. Эксперимент проходил в стенах Стэндфордского университета, тестировались дети от четырёх до шести лет. Ребёнка приводили в комнату, где на столе лежало угощение – тот самый зефир, или печенье, или крендель. Ребёнку разрешали съесть лакомство немедленно, но говорили, что, если он сможет подождать 15 минут, его угощение удвоят – то есть дадут вторую зефирку, печенюшку или крендель.

Взрослый удалялся, а за поведением детей экспериментаторы следили через специальное окно. И надо сказать, что из шести сотен детей, принимавших участие в эксперименте, большинство съели угощение практически сразу. Лишь треть маленьких участников исследования (причём чем старше был ребёнок, тем вероятность этого была выше) могли продержаться более-менее долго.

И чего только не вытворяли эти храбрецы, оставшись один на один со сладостью. Кто-то прикрывал глаза руками, чтобы спрятаться от искушения. Некоторые с этой же целью залезали под стол. Третьи расхаживали по комнате, горланя песенки и танцуя. Четвёртые играли с зефиром, представляя его в образе то медвежонка, то котёнка, то ещё кого-то. Пятые отвлекались с помощью болевых ощущений, дёргая себя за волосы. В общем, в ход шли все доступные ребёнку средства – только чтобы продержаться.

Первоначально с помощью этого исследования предполагалось понять, когда у детей развивается способность отложить удовлетворение потребности, то есть умение ждать, чтобы получить то, что хочется. При этом спустя весьма продолжительное время, уже в 1990-х годах, выяснилось: дети, которые смогли справиться с искушением в эксперименте, набрали наибольшее количество баллов, оценивающих школьников перед приёмом в высшее учебное заведение. Дальше – больше: они получили лучшее образование, они стали больше зарабатывать, создали более крепкие семьи. Даже индекс массы тела у них был лучше, нежели у тех, кто не мог в детстве противостоять своим желаниям.

Наконец, в 2011 году группа учёных под руководством профессора Джей Кейси из Университета Южной Каролины исследовала с помощью фМРТ 60 участников эксперимента Мишела спустя 40 лет после того, как они сражались с «зефиркой». Конечно, на сей раз опыт был без сладостей, но принцип работы мозга исследовался тот же самый: перед испытуемыми стояла задача затормозить свои спонтанные эмоциональные реакции при столкновении со стимулом, который вызывал у них сильный отклик. В число 60 испытуемых вошли те, кто в своё время лучше всего справлялся с заданием экспериментаторов и, контролируя своё влечение (подкорку), продержался максимально долго, а также те, кто съел сладости практически сразу, даже не попытавшись с собой совладать.

Удивительно, хотя и вполне закономерно, что ситуация повторилась и спустя 40 лет: те, кто был наилучшим с точки зрения сознательного контроля в детстве, остался таким и во взрослом возрасте, а те, кто способностью к когнитивному контролю не отличался, не справился и в этот раз.

Впрочем, теперь можно было не просто теоретически рассуждать о «горячем» и «холодном мозге», а буквально увидеть работу этих структур: те из испытуемых, кто мог контролировать свои влечения уже в шесть лет, обладали более высокой активностью в префронтальной коре, а также более мощной связью префронтальной коры с вентральным стриатумом – подкорковым центром, который регулирует мотивацию и подкрепления (рис. 74).

Рис. 74. Сверху показана активность моторной коры и мозжечка в ответ на раздражитель. Снизу справа – активность правой нижней лобной извилины, удерживающей реакцию испытуемого, а снизу слева – активность вентрального полосатого тела, провоцирующая реакцию

То есть конфликт между первосигнальными и второсигнальными раздражителями разворачивается между лобной корой («холодный мозг») и вентральным полосатым телом, которое является в мозге одним из ключевых центров удовольствия («горячий мозг»). Именно активность последнего, как выяснилось в этом исследовании, в большей степени влияла на то, справится человек с искушением или нет.

В 2014 году Уолтер Мишел опубликовал книгу «Развитие силы воли», в которой им и была представлена концепция «горячего» и «холодного мозга». «Горячий мозг» – это наша подкорка, инстинктивные влечения. А «холодный мозг» – так называемая «новая кора»: лобные доли, которые отвечают за рациональность, здравость, логичность в принятии решений.

На протяжении всей нашей жизни инстинкты, влечения, желания и страсти борются в нас с логикой и здравым смыслом. Причём детство – это период, когда логика и здравый смысл (лобная кора, «холодный мозг») постепенно, шаг за шагом пытаются овладеть «горячим мозгом» (нашей подкоркой).

Так что, глядя на людей, страдающих от патологических зависимостей – алкоголизма, наркомании, игромании, сексуальной неразборчивости, неустроенных в личной жизни, неспособных к планомерной профессиональной деятельности, к карьерному росту, – вы можете легко представить себе шестилетних детей, которые не могут дождаться второй зефирки, и будете правы.

Итак, при проведении «зефирного теста» в тяжёлом бою сходятся две сигнальные системы:

⮞ одной сигналили естественным – первосигнальным – раздражителем, вызывая эмоции радости и удовольствия;

⮞ другой – словесной (второсигнальной) инструкцией экспериментатора, которая вписывается в общий когнитивный контекст ситуации – всё-таки «серьёзный эксперимент», «ответственное дело», «учёные мужи решают научные задачи».

По сути, мы наблюдаем как бы задвоение информации – лимбическая система сформировала своё отношение к сигналам из внешней среды, а в коре происходит другое прочтение этой же самой ситуации. И в этом противоречии возникает то, что можно назвать «борьбой мотивов». То есть происходит буквально следующее: с одной стороны, звучит рациональный, префронтальный «голос», с другой – желание, бессознательное.

Лимбическая система, в которой от первосигнальных раздражителей активизировался вентральный стриатум, требует: «Вкусная зефирка! Надо съесть!» Сознание же, осуществляющее когнитивный контроль со стороны коры, отвечает: «Нет, если подождать, то ты получишь добавку!» Такого рода «беседа» (если бы лимбическая система и вправду была способна говорить) продолжается в нас постоянно – связано ли это с едой, с безопасностью, с сексуальностью, с необходимостью что-то делать, когда делать это не хочется, и т. д. и т. п. То есть это вечный разговор двух систем. При этом ни одна из них не обладает «личностью», ни одна из них не является самостоятельным действующим началом.

Просто есть две карты одной и той же реальности, и одна противоречит другой, пока, разумеется, какая-то из них не возьмёт верх над другой или не случится что-то третье, что заставит нас переключиться за подобную дискуссию, но уже с другим сюжетом. Сознание говорит на языке «второсигнальных» раздражителей, а бессознательное – на языке «первосигнальных», и в этом смысле им никогда не договориться.

Бессознательное, по сути, диктует нам то, как мы должны воспринимать те или иные сигналы из внешней и внутренней среды организма, как должны реагировать на них, руководствуясь биологическими программами – нашими стремлениями к выживанию, социальной успешности и генетическому воспроизводству. И хотя кора головного мозга также определяется теми же базовыми биологическими силами, её, так сказать, содержательное наполнение определяется (где-то к возрасту 10 лет) системой языка и речи.

Нами движут потребности, которые всегда остаются бессознательными. И дело не только в том, что у нас нет сознательного доступа к нашим подкорковым структурам. Дело ещё и в том, что эти базовые биологические потребности нашего бессознательного всякий раз, когда они активно заявляют о себе, попадают в жернова культуры, языковых игр и социальных реакций.

Они претерпевают здесь постоянное преобразование – получают разные оценки, поддерживаются разными типами подкреплений, попадают в совершенно разные контексты. Таким образом в нашем подсознании, то есть на уровне представлений-переживаний, образуется множество модифицированных «копий» – теней или даже симулякров наших бессознательных базовых биологических потребностей.

Ни одна из этих «сущностей» в нашем подсознании формально не похожа на другую, но все они родились от одних и тех же – трёх базовых – влечений. Всё дело в том специфическом конфликте, в котором находятся наши сознание и бессознательное, не имеющие общего языка для каких-либо переговоров: бессознательное требует, но сознание не понимает, чего от него ждут, и всё время предлагает что-то неподходящее, что-то, что не может удовлетворить бессознательное. Как разговор слепого с глухонемым…

Именно по этой причине «запрещённая еда», например, может превратиться для человека в каком-то смысле в соблазняющего любовника или сладострастную любовницу. Именно из-за этого «страх смерти» может скрывать фрустрированное желание взять верх в отношениях со значимыми человеком (кем-то из родителей или бизнес-партнёром). Именно по этой причине эректильная дисфункция может быть связана отнюдь не с сексуальным влечением как таковым, а со страхом позора.

В результате наше подсознание наполняется странными «сущностями» – полузвериной (бессознательной) полукультурной (сознательной) природы – своего рода минотаврами, кентаврами и прочими оборотнями. Эти наши подсознательные чувства-переживания, застрявшие где-то между приёмной и выходом, между небом и землёй, между сознанием и бессознательным, являются нам невротическими симптомами.

Эти своеобразные «дубли» базовых биологических потребностей, которые по мере взросления ребёнка укореняются в подсознании, можно назвать своеобразными «химерами» – порождением базовых потребностей и опытов, пережитых ребёнком, подростком, а затем уже и взрослым человеком, в различных индивидуально-стрессовых ситуациях социально-культурной среды.

Так, потребность в безопасности, преобразованная сознательной по своей природе идеей «смерти» (и связанными с ней ритуалами, способами социального реагирования на смерть и т. п.), формирует у человека «симптомокомплекс», требующий от него веры в загробную жизнь («я не могу полностью исчезнуть», «что-то там должно быть») и сверхъестественное (эзотерика, астрология и др.).

Можно ли сказать, что человек испытывает потребность в загробной жизни? Это даже звучит странно. Но то, что его бессознательное может порождать такого рода «химеры» в его подсознании, – это вполне логично и оправданно.

Социальный инстинкт, эволюционно побуждающий нас конкурировать друг с другом, преобразованный культурными обстоятельствами, превращает эту конкуренцию из физической (кто сильнее, тот и вожак, лидер), в символическую – кто победил в споре, чьё мнение признало большинство, кто оказался по итогу прав, и т. д.

Соответственно, мы можем говорить о таких «химерах», как символическая «власть», «истина», «Бог», «коммунизм» и т. д., которые побуждают в человеке соответствующие чувства («торжества справедливости», «религиозного чувства» и т. д.) и потенцируют социальную активность, утверждающую эти «ценности».

Половая потребность, основанная на характере сексуального влечения, – желание обладать, завладеть, желание принадлежать, ввериться, отдаться – в рамках культуры обретает эстетическое измерение, которое зачастую входит в прямое противоречие с изначальным биологическим влечением. Так мужчина, переживший в детском или подростковом возрасте физическое насилие, сопряжённое с сексуальным возбуждением, может испытывать сексуальное удовольствие от боли и связанных с ней фетишей, что наглядно продемонстрировано в культовых произведениях маркиза де Сада и Захера Мазоха.

Физиологические запахи, оволосение, вид половых органов и т. д. и т. п. может вызывать у человека, натренированного на определённых эстетических стандартах, физиологическое отвращение. Это кажется абсурдным с биологической точки зрения, но ничего удивительного в этом нет – перед нами эстетическая «химера». В данном случае инстинкт самосохранения (реакция отвращения связана именно с ним) вызывает реакции на признаки, которые биологически связаны с половым влечением, и расценивает их за счёт той самой эстетической «химеры» как угрожающие жизни.

Да, «всё смешалось в доме» нашего подсознания. И чем больше таких «химер», тем больше между ними напряжения и противоречий, тем большая в конечном счёте нагрузка ложится на наше сознание – на корковый «интерпретатор» (как назвал его в своё время выдающийся нейрохирург и нейрофизиолог Уайлдер Пенфилд, а затем подхватил Майкл Газзанига), отвечающий за согласование нашего поведения с нашими представлениями о происходящем.

Наше подсознание заселяется влечениями, модифицированными культурно-лингвистической матрицей – дискурсивними структурами, черпающими свою силу в бессознательных влечениях. Дискурсы – это всё то, что мы, не осознавая того, подразумеваем под тем, что говорим. По сути, это то невозможное, что мы хотим, желаем: объект желания, невозможный на сознательном, рациональном уровне, обретает свою параллельную жизнь в нашем подсознании, влияя на наши решения и поступки.

То, что мы говорим, мы говорим для того, чтобы реализовать соответствующие желания, однако общая противоречивость наших желаний и сопряжённых с ними дискурсов приводит к путанице, требующей последовательной психотерапевтической реконструкции. Вот почему понятие «внутреннего конфликта» – является одним из важнейших для понимания самой сути психотерапевтической практики.

Используя психотерапевтический инструментарий, представленный в виде отдельных техник, мы воздействуем лишь на какие-то определённые поведенческие паттерны: на то, как клиент думает о том или ином психотравмирующем для него событии, как он реагирует на триггерные для него ситуации, как он оценивает и воспринимает самого себя, и т. д.

Так что сами по себе эти техники будут иметь лишь очень ограниченную терапевтическую силу, если мы не проработаем тот внутренний конфликт. Последний лежит в основе невротической симптоматики и формируется вследствие исходной сложности взаимоотношений между сознанием и бессознательным, а также по причине неудачных попыток совладать с ним на подсознательном уровне. Именно подсознание пытается, и не всегда успешно, «модерировать» этот дисфункциональный диалог «слепого» сознания с «глухонемым» бессознательным.

Поскольку сознание и бессознательное говорят на разных «языках», то можно было бы, наверное, назвать перво- сигнальный язык подкорки «языком импульсов» (страстей, влечений, реакций), а второсигнальный язык коры головного мозга – «образным» (то есть языком представлений, переживаемых состояний и производимых им нарративов).

Подкорковые структуры, по сути, подталкивают протекающие в коре головного мозга процессы, а всё, что может делать сознание, – это пытаться подавлять различные возмущения бессознательного, которые сознание не может правильно интерпретировать.

Подавленные сознанием, эти импульсы-влечения продолжают создавать напряжение под саркофагом сознательных установок. Этот конфликт, как и считал Зигмунд Фрейд, приводит к неврозам: подавленное напряжение наших бессознательных влечений выстреливает не там, где оно реально возникло, а использует какой-то обходной путь.

Например, мы можем подавить в своём бессознательном сексуальное влечение к какому-то человеку, но самому этому напряжению необходимо куда-то деться. И «невротический симптом» – будь то паническая атака, синдром навязчивых состояний или невротическая депрессия – это как раз тот способ, которым психика будет «стравливать» напряжение подавленных влечений (как постепенно стравливают воздух из системы, находящейся под большим давлением).

Постоянно появляющиеся новые клетки гиппокампа служат нам для фиксации жизненных ситуаций, в которых мы выполняем те или иные биологические программы – бей, беги, лови и т. д. Мы как бы создаём новые и новые «поисковые строки», связывающие инстинктивные потребности наших подкорковых структур с конкретными обстоятельствами – когда именно нам бежать, бить, ловить и т. д. То есть подкорковые ядра, наше бессознательное постоянно настраивается под окружающий нас мир.

В случае сознания дело обстоит иначе: здесь мы также получаем информацию об окружающем нас мире, но она перерабатывается принципиально иначе, нежели в подкорковых структурах. Наше сознание интерпретирует происходящее в нашем опыте, используя своеобразный м и ровоззренчески й фил ьтр – ту кул ьтурно-языковую матрицу, что была усвоена нами в процессе нашего взросления и воспитания.

Если бы наше поведение определялось, как у других животных, только «первосигнальными» раздражителями, то никаких проблем бы у нас не возникало, кроме, разумеется, ситуации реальных угроз. Но наличие второго потока интерпретации – второсигнального – путает все карты: подкорковые структуры практически сразу предлагают план действий, а кора затормаживает их, усложняет картину и рассматривает, так сказать, варианты.

Таким образом, бессознательные конфликты не так просты, как может показаться на первый взгляд. Они могут иметь, так сказать, разные внутренние структуры:

⮞ развиваться как по линии отношений между разными подкорковыми образованиями – например, сексуальная потребность может на бессознательном уровне входить в конфликт с потребностью в безопасности, что сбивает с толку «вышестоящее» сознание;

⮞ но также и в рамках непосредственно корково- подкорковых отношений – то есть когда сознательные установки и бессознательные влечения воспринимают одну и ту же ситуацию по-разному и не могут договориться, поскольку у них просто нет общего языка.

Сами по себе подкорковые влечения не являются причиной невроза. Они лишь создают фон, тот самый постоянный и фоновый «гул» нашего бессознательного. Но если эти потребности не могут быть удовлетворены, потому что сознание не видит, что следует делать, или этот «гул» в силу тех или иных обстоятельств становится чрезмерным, избыточным, а то и просто запутанным, противоречивым в самом себе, то невротический симптом выполняет роль своеобразной обманки…

Ты не понимаешь, что с тобой происходит, почему тебе плохо, и сознание находит «проблему», которую, как ему кажется, можно решить – спастись от «сердечного приступа» или от «заражения» страшной болезнью, заработать большую сумму денег или добиться повышения по службе, похудеть на определённое количество килограммов или добиться справедливости в конфликте с близкими и т. п.

Эта «обманка» как бы забирает на себя силу того нервно-психического напряжения, которое возникло по совершенно другим причинам, которые человеком не осознаются. Поэтому и цели, которые невроз перед ним ставит, как правило, абсурдны и недостижимы – нельзя спасись от «сердечного приступа», если у тебя нет проблем с сердцем, нельзя заработать всех денег, а у всякой карьеры есть потолок, да и похудение само по себе как таковое не приведёт тебя к личному счастью, наконец, близкие никогда не будут такими, какими ты хочешь, чтобы они были, и т. п.

Но поскол ьку такие – невротические – п роблем ы неразрешимы, по существу, их можно решать бесконечно, а потому никогда не наступит черёд той проблемы, которая в действительности лежит в основе твоего внутреннего дискомфорта. Её можно бесконечно откладывать, и это кажется проще – ведь в исходной точке, где эта – действител ьная – п роблема возн и кла, человек с этой задачей не справился: его сознание или просто не смогло понять, чего желает его бессознательное, или посчитало это желание недостойным, или не смогло найти такое решение, которое удовлетворило бы желание бессознательного.

Иными словами, бессознательное требует реализации влечений, желаний, своих потребностей, а кора оказывается в плену «химер», с помощью которых она пытается каким-то образом подавить, спрятать или перенаправить возникшее внутреннее напряжение. Но подкорковые реакции, запуская различные процессы нейрогуморальной регуляции, «прорываются» в виде телесных симптомов: напряжения, мышечных спазмов, головных болей, расстройства пищеварения и сна, изменения сердечного ритма и кровяного давления и пр.

Наши базовые биологические потребности, руководствующиеся «принципом удовольствия», требуют от нас найти способ дать им желаемое, но, сталкиваясь с сопротивлением сознания, они вынуждают наше подсознание грезить «химерами» неоправданных ожиданий, невротических страхов, депрессивной настроенности и т. п. Невротическая симптоматика только разрастается – возникают новые «химеры», которые сознание даже не решается осмыслить, загоняя их в подсознание, где они становятся тем фоном, на котором теперь переживаются все жизненные события.

Как правило, на деле эти предощущаемые «ужасы» совсем не так ужасны, как полагает клиент, – стоит их только продумать до конца вне общего тревожного фона, как они схлопываются, будто бы их и не было. Но именно этого клиент и не может сделать самостоятельно. Напротив, он лишь вкручивает себя в состояние нарастающего внутреннего стресса, и чем выше эта тревога, тем больше он пытается её рационализировать. При этом чем сильнее он рационализирует свой дискомфорт, тем больше она разгоняется: подсознание пугает бессознательное «химерами», которые создаются им «по наводке» сознания.

Такая эмоциональная перегрузка приводит к истощению нейробиологических ресурсов психики – снижается активность дофаминовой и серотониновой систем, человек перестаёт испытывать чувство радости (сниженное настроение), привычные для него вещи перестают приносить ему удовольствие (ангедония), у него нарушается сон, становится всё меньше физических сил (астения), возникают функциональные соматические расстройства, вызванные перегрузкой симпатоадреналовой системы, и т. п.

На этом фоне человеку всё труднее адекватно реагировать на жизненные вызовы, которые, будь он в хорошей психологической форме, возможно, даже не показались бы ему существенными. Однако сейчас он всё больше переживает и тревожится из-за мелочей, которые больше ему не кажутся какой-то «ерундой». Напротив, он становится гиперчувствительным к любому дискомфорту и любым сложностям, он сенсибилизирован по отношению к той или иной жизненной сфере – страх за здоровье, неприятие отношений, болезненная реакция на те или иные формы поведения других людей и т. д.

За всей этой симптоматикой зачастую уже трудно разглядеть внутренний конфликт. Причём он, возможно, уже даже исчерпан – на фоне произошедших событий. Прежние бессознательные потребности уже могли отойти на второй и третий план, сменить вектор и т. п. Однако невротическая конструкция, выросшая когда-то на фактическом внутреннем конфликте, превращается уже в самодвижущуюся систему – порождающую новые и новые «нерешаемые» проблемы.

Таким образом, чтобы оказать реальную помощь клиенту, наша задача не в том, чтобы «подавлять симптом» или пытаться переубедить его в неоправданности его страхов или депрессивного восприятия ситуации, а в том, чтобы создать условия, при которых у него появится возможность обнаружить его действительные потребности, а затем раскрыть причины его внутреннего конфликта и справиться с его последствиями.