§ 5.2. Инстинкт самосохранения группы

Стремление к превосходству никогда не исчезает, и фактически именно оно формирует разум и психику человека.

Альфред Адлер

От индивидуального инстинкта самосохранения логично перейти к набору нейрофизиологических образований, которые обеспечивают наши социальные отношения, – к «инстинкту самосохранения группы», то есть социальному (или иерархическому) инстинкту.

Задача выживания в группе – это вопрос статуса: чем выше ваш статус в социальной группе, тем шире у вас доступ к ресурсам. Поэтому неудивительно, что стайные животные бóльшую часть времени тратят на выстраивание отношений, создание союзов, конкуренцию за власть.

Мы уже упоминали нидерландского этолога Франса де Вааля, изучавшего этот феномен на приматах. Именно он предложил использовать понятие «обезьяний макиавеллизм», который восходит к мировоззрению итальянского политика и мыслителя Никколо Макиавелли, согласно которому цель оправдывает средства, а мораль лишь мешает достижению результатов. Так что нравственность – это, конечно, хорошо, но куда выгоднее манипулировать и цинично добиваться своего. Впрочем, уже обезьяны понимают, что всё не так однозначно…

В отличие от индивидуального инстинкта самосохранения и от полового инстинкта, социальный является самым эволюционно молодым. Стадами, конечно, и саранча передвигается, и антилопы гну, но стадо – это не стая, у них совершенно разные принципы функционирования. Стадо – это толпа: куда все – туда и я. Тогда как стая – это войсковой строй: строго по чину и по команде.

Поэтому для того, чтобы оказаться членом стада, особых мозгов не нужно, а вот для того, чтобы создать группу и выживать вместе – требуются самые сложные мозги. Именно это и доказал в своём уже хрестоматийном исследовании Робин Данбар, где он сравнил объём неокортекса 38 видов приматов и численность групп, которые они образуют. У него получилась строгая математическая зависимость – чем больше группа, тем больше и мозг, или наоборот. Так и возникла теория «социального мозга», объясняющая стремительное увеличение неокортекса человека той самой групповой идентичностью и нашими относительно большими стаями («число Данбара»).

Автором словосочетания «социальный мозг» считается наш уже хороший знакомый – один из пионеров исследований межполушарной асимметрии Майкл Газзанига. В 1985 году он написал одноимённую книгу, где показал, как меняется характер эмоционального реагирования на социальные ситуации у пациентов с поражением правого полушария. Например, он показывает, что именно правое полушарие играет ключевую роль в обработке невербальной информации, включая распознавание лиц, выражений эмоций, интонаций речи и социального контекста.

Когда же правое полушарие оказывается повреждено, наблюдается целый спектр различных изменений в социальном поведении человека. Вот лишь некоторые из них…

⮞ Снижение способности интерпретировать эмоции: человек с повреждением правого полушария испытывает трудности в распознавании эмоциональных реакций на лицах других людей, что может приводить к неадекватным и конфликтным ситуациям.

⮞ Правое полушарие, кроме прочего, отвечает за обработку визуально-пространственной информации, что важно для оценки социального контекста. Поэтому повреждение правого полушария может привести к снижению понимания невербальных сигналов.

⮞ Люди с такими повреждениями могут демонстрировать меньшую способность к эмпатии и испытывают трудности с тем, чтобы рассмотреть ситуацию с точки зрения другого человека, что, в свою очередь, влияет на их социальные взаимодействия.

⮞ Правое полушарие также участвует в понимании целостного контекста, поэтому нарушения в нём могут приводить к изолированному восприятию отдельных деталей, что опять-таки усложняет понимание сложных социальных ситуаций.

Впрочем, тут важно учитывать, что проблема не только, а иногда даже не столько в повреждении правого полушария, а в том, что нарушается сам баланс взаимодействия между полушариями. Основную роль в такой ситуации на себя берёт левое полушарие, а это именно оно способствует «эмоциональной холодности» и «эгоистической расчётливости».

Говоря о «социальности коры», нужно сказать и о той её области, где локализуется наше представление о самих себе, наше «нарративное я». Не секрет, что «личность» человека является просто набором определённых паттернов поведения, возникающих у нас в процессе нашей социализации, того самого врастания в культуру.

То, что мы о себе думаем, – это отражение социального отношения к нам, ну и местечко нашим представлениям о самих себе выбрано в мозге соответствующее: верхняя часть височной доли на границе с теменной, аккурат над островковой долей, что вполне логично, и между двумя речевыми центрами, Брока и Вернике, которые мы уже рассматривали.

Наконец, мы не будем самими собой без нашего жизненного опыта, а наш жизненный опыт – это люди и наши взаимодействия с ними. Хранилищем нашей памяти являются теменные доли – так называемая третичная ассоциативная кора. Причём «социальная» память локализуется, как и в случае лобных долей, на внутренней – медиальной – поверхности теменной коры.

Таким образом, наш «социальный инстинкт» заставляет нас думать о людях и отношениях с ними как о сложных интеллектуальных объектах. Вспомните сейчас любого человека, которого вы в целом неплохо знаете. Какие образы вам приходят в голову? Скорее всего, вы вспомните, когда и где с ним познакомились, с кем из ваших близких он дружен, какие у вас с ним совместные планы на будущее, где и чем он занимается и т. д.

Если я вас спрошу об этом человеке, то вы, чуть подумав, станете говорить о его качествах или навыках – мол, хороший парень, в беде не бросит, лишнего не спросит, занимается продажей автомобилей. Но какие образы стоят за этими абстрактными характеристиками, что вам позволяет так думать? Да, какие-то жизненные сюжеты – ситуации, события, моменты жизни.

То есть вы как бы поднимаете из небытия, из разных отделов своих «чертогов разума» множество разрозненных воспоминаний и создаёте целое поле, целую галерею образов, обстоятельств и т. д., примеряете их друг к другу, соотносите одно с другим и лишь затем делаете вывод, который озвучиваете в своём ответе на вопрос.

Нельзя не признать, что это какая-то особая интеллектуальная стратегия, не та, что в случае борьбы за выживание.

Ну и очевидно, что именно её вы используете, выстраивая отношения с другими людьми:

⮞ вы вспоминаете ситуации, которые вас связывают с другим человеком, и из этого строите свою модель поведения;

⮞ вспоминаете, как он себя повёл в той или иной ситуации, и исходя из этого думаете о нём так или иначе;

⮞ наконец, вспоминаете, что было для него важно в другие моменты вашего взаимодействия, и предлагаете ему именно это.

То есть это огромный системный труд реконструкции: вы оперируете большим количеством интеллектуальных объектов и выстраиваете какие-то их отношения друг с другом. Можно сказать, порождаете целое смысловое пространство, которое затем схлопывается у вас до отдельного высказывания, характеристики или вопроса.

Так что неудивительно, что если обобщить эти области мозга, то мы буквально увидим дефолт-систему мозга, которая и помогает нам понимать других людей, обеспечивать их, так скажем, ментализацию – создавать представление об их внутреннем мире, или, согласно устоявшемуся термину, «theory of mind».

Так что вполне естественно и логично предположить, что за «социальный инстинкт» должна отвечать префронтальная кора, но это ошибка. У нас развилась столь большая префронтальная кора, потому что в наших предках был чрезвычайно выражен социальный инстинкт. И уже необходимость удерживать всех членов группы в более-менее гармоничном союзе потребовала увеличения префронтальной коры. Причём все мы повторили этот путь ещё в раннем детстве – тот же общий филогенез в индивидуальном онтогенезе.

Буквально с рождения, когда наша префронтальная кора ещё даже не вышла на начальный этап своей проектной мощности, ребёнок демонстрирует огромный интерес именно к социальным отношениям. В этом можно убедиться благодаря исследованию, проведённому под руководством Эстер Херрманн и её учителя Майкла Томаселло, возглавляющего Институт эволюционной антропологии Макса Планка.

В этом эксперименте использовалась обширная батарея когнитивных тестов, которые проходили дети в возрасте до двух с половиной лет и их ровесники из числа ближайших «родственников» – шимпанзе и орангутаны. В результате было обнаружено, что и человеческие дети, и шимпанзе обладали очень схожими когнитивными навыками при решении задач, связанных с физическим миром (орангутаны чуть-чуть отстали от тех и других).

Но вот по части социальных задач, и прежде всего связанных с «социальным подражанием», человеческие детёныши оставили всех своих эволюционных родственников далеко позади (см. рис. 63).

На приведённых графиках хорошо видно, что когда детям и шимпанзе одного возраста нужно было решать физические задачи, и те и другие справлялись в 68 % случаев. Однако когда задачи касались социальных ситуаций, наши – человеческие – дети оказывались правы в 74 % случаев, а оба вида обезьян справлялись в два раза хуже (33–36 % случаев). Так что устойчивый мем «обезьянничать» было бы куда честнее заменить на «человечничать», потому что именно детёныш человека на голову обыгрывает любую обезьяну в желании и умении подражать старшим.

Рис. 63. Результаты, полученные в исследованиях М. Томаселло и его коллег

Так что да, префронтальная кора для социальных коммуникаций, безусловно, важна, но вот основа наших социальных отношений лежит глубже. Даже в лобной коре «социальный мозг» находится не на её внешней поверхности, а на внутренней (медиальная префронтальная и орбитофронтальная кора). И как раз прямо под ними локализуется, возможно, главный центр нашего «социального мозга» – уже знакомая нам передняя поясная кора, относящаяся к лимбической системе (рис. 64).

Впрочем, передняя поясная кора – это только начало. Очевидно, что социальное поведение определяется множеством эмоциональных реакций, а значит, их исток нужно искать в лимбической системе. Научное обоснование этой догадки было получено в начале 90-х годов прошлого века, когда стараниями профессоров Джона Качиоппо и Гэри Бернтсона появилась новая научная дисциплина – «социальная нейронаука».

Рис. 64. Расположение «социальных» отделов головного мозга

Выяснилось, что если не просто рассматривать отдельные аспекты социальности, а подойти к вопросу целостно, то формируются наши социальные потребности именно в подкорковых структурах. И чтобы убедиться в этом, посмотрим на следующую схему (рис. 65).

Рис. 65. Схематичное представление активности зон мозга испытуемых, оказавшихся в разных социальных ситуациях

На представленной схеме выделены области мозга испытуемого, который просматривал видео, в котором некий человек попал в непростую социальную ситуацию. Испытуемых попросили проявить сочувствие к герою видеоролика, что приводило к активизации премоторной коры, таламуса, парагиппокампальной области, первичной моторной и сенсомоторной коры.

В другом исследовании, на мой взгляд весьма показательном, более полусотни болельщиков футбольных команд смотрели за тем, как их любимцы или забивают голы, или получают штрафные. Согласитесь, трудно представить себе более архаичную социальную реакцию, чем реакция футбольных фанатов… И вот результат: сильнейшая активация чёрной субстанции, вентральной области покрышки, островка, гиппокампа и миндалевидного тела – практически вся подкорка буквально горит.

Наконец, ещё одно исследование, которое провели нейробиологи из Института мозга и творчества Университета Южной Калифорнии – Джонас Т. Каплан, Сара И. Гимбел и Сэм Харисс, убедительно показывает, насколько на самом деле сложной и многоаспектной является структура нашего бессознательного.

Представьте, что вы придерживаетесь либеральных (по американским меркам) политических взглядов, а также у вас есть некие представления о мире неполитического характера – в частности, вы уверены, например, в том, что Томас Эдисон придумал лампочку, а поливитамины хороши для здоровья. Вас укладывают в аппарат МРТ и предлагают аргументы, которые опровергают как ваши политические взгляды, так и ваши представления об Эдисоне и поливитаминах.

Как вы думаете, насколько сильно будут отличаться реакции вашего мозга, когда вы слышите контраргументы политического и неполитического характера? Логично было бы, наверное, предположить, что неполитические идеи должны быть более устойчивы к контраргументации, ведь они опираются на какое-то наше объективное знание. Но, как свидетельствует график из упомянутой статьи в Nature, дело обстоит прямо противоположным образом – мы оказываемся нечувствительны как раз к контраргументам на политические темы (рис. 66).

Рис. 66. Степень изменения уверенности испытуемых в политических и неполитических убеждениях после предъявления им контраргументов

Когда контраргументы касались политических убеждений испытуемых, реагировал не их «рациональный» мозг (как в случае с объективными знаниями), а структуры подсознания (области дефолт-системы мозга) и лимбическая система, причём те области, которые отвечают за страх и чувство своей физиологической самости – миндалевидные тела и зона островка (рис. 67).

Рис. 67. Необходимость менять политические убеждения у участников сопровождалась повышением активности в передней части коры островка (слева) и миндалевидных тел (справа)

Задумайтесь: испытуемые были готовы усомниться в том, что Альберт Эйнштейн создал теорию относительности, но не желали даже думать о том, что их политические взгляды ошибочны. Это кажется почти абсурдным, но не следует торопиться с выводами: наши политические взгляды делают нас частью нашей, пусть и виртуальной, социальной группы, поэтому, если они оказываются под угрозой, мы рискуем потерять своё место в стае.

Поскольку в нас с вами живёт социальный инстинкт, бессознательный внутригрупповой конформизм является для нас биологически детерминированной силой. Подкорковые структуры буквально запрещают нам подвергать сомнению тезисы, которые определяют нашу групповую принадлежность. А если мы всё-таки делаем это, то чувствуем, как изнутри нас поднимается страх (миндалевидные тела), а тело холодеет (область островка).

Комментируя результаты исследования, основной автор статьи Дж. Каплан сравнил наши политические убеждения с религиозными – ведь, судя по полученным результатам, и те и другие «являются частью нашей личности и важны для социального круга, к которому мы принадлежим». В завершение же он добавил: «Чтобы рассмотреть альтернативную точку зрения, вам следует рассмотреть альтернативную версию себя». Это настолько же правильно, насколько иронично и парадоксально.

Мы и в самом деле обладаем бессознательной, инстинктивной, по существу, социальной потребностью, что ещё раз было наглядно продемонстрировано в 2020 году исследователями из Массачусетского технологического института (MIT). В этом эксперименте сравнивалась реакция мозга участников из двух групп: одна проходила тестирование после 10-часового голодания, а другая – после 10-часовой социальной изоляции. Во время тестирования участникам из обеих групп показывали изображения еды и людей, а их мозговая активность фиксировалась с помощью фМРТ.

Результаты показали, что и голод, и социальная изоляция активируют одни и те же подкорковые области мозга, связанные с системой вознаграждения и выделением дофамина, – чёрную субстанцию и вентральную область покрышки (см. рис. 68).

Иными словами, подкорковые структуры тех испытуемых, которые провели 10 часов в одиночестве, реагировали на изображение людей так же, как и мозг испытуемых, испытывавших пищевой голод, когда им демонстрировались изображения еды. То есть, хоть мы можем этого не осознавать, мы на бессознательном уровне движимы в своём поведении «социальным голодом».

Рис. 68. Реакция мозга на голод и социальную изоляцию: реакция чёрной субстанции и вентральной области покрышки на еду и людей после 10-часового голодания и 10-часовой социальной изоляции

Именно поэтому мы настолько эмоционально зависим от отношения к нам других людей, с чем нам так часто приходится сталкиваться в рамках своей психотерапевтической практики. Наглядная иллюстрация:

⮞ широчайшая распространённость социофобических проявлений, при которых патологически завышена значимость «других», их реакции на человека, их отношение к нему;

⮞ проблемы самооценки самого разного рода, которые в основе своей представляют собой интро-ецированный страх негативной оценки, отвержения со стороны окружающих;

⮞ болезненные переживания наших клиентов из-за недостатка эмоциональной поддержки, чувство, что их «никто не любит» («я никому не нужен», «на меня всем наплевать»);

⮞ невротическое стремление быть «хорошим для всех», угождать, выполнять роль «миротворца» и т. п., чтобы снискать таким образом благосклонность виртуальных «других».

По сути, мы видим, как социальная потребность, сформированная в лимбической системе, поднимается на верхний этаж и завоёвывает там всё пространство. Впрочем, не только завоёвывает, но и создаёт. Если ребёнок с рождения лишён полноценных социальных контактов и не может овладеть речью, то у него просто нет шансов стать человеком в привычном для нас смысле этого слова.

Американский психиатр Брюс Перри, который работал старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне, занимающейся реабилитацией детей, которые подверглись различным формам насилия. В числе прочих пациентов Б. Перри также встречались малыши, которые по тем или иным причинам были лишены социального общения в самые ранние периоды своей жизни.

В его исследовании первое, что бросается в глаза, – это разница в объёме мозга. Слева на изображении (см. рис. 69) вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет. Справа – тоже «здорового» вроде бы ребёнка, но с одним отличием – он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.

Рис. 69. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева – мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа – ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов

Этот мозг не только сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, но плюсом к этому отмечаются расширенные желудочки мозга и отчётливо видны признаки атрофии коры головного мозга. В неврологии, как известно, действует принцип – «Используй или потеряешь!» Это значит, что если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы, они буквально гибнут.

Так что в другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором Ронни Поллардом, сравнивались показатели роста, веса и лобно-затылочной окружности 112 таких детей до того, как они попали в приёмные семьи, и спустя год жизни в этих семьях (рис. 70).

На этом графике хорошо видно, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше у него шансов, что мозг наверстает упущенное. Однако с годами принцип «Используй или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.

Так что, конечно, «социальность» коры головного мозга огромна. Однако в основе своей – это результат работы лимбической системы и древнее эволюционное приобретение. Как показал в своих знаменитых исследованиях Франс де Вааль, груминг – вычёсывание приматами шерсти друг друга – вовсе не гигиеническая процедура, как мы обычно думаем. Фокус в том, что такое почёсывание вызывает у животных выработку эндорфинов – то есть это приятные ощущения, которые начинают ассоциироваться с тем приматом, который осуществлял этот груминг.

Рис. 70. Показатели лобно-затылочной окружности детей в возрасте от одного до пяти лет (синие столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (красные столбцы)

Думаю, значение груминга станет понятно, если я скажу, что шимпанзе тратят на него примерно 65 % времени своего бодрствования. То есть львиную долю своей жизни они инвестируют в то, чтобы заручиться поддержкой «коллег». Франс де Вааль проводил любопытные эксперименты, которые доказали, что обезьяны запоминают, сколько времени их вычёсывал (грумил) каждый конкретный собрат. Как оказалось, если предоставить шимпанзе возможность разделить арбуз между членами её группы, она сделает это в строгом соответствии с тем, сколько времени её вычёсывал тот или иной сородич.

Точно таким же, но уже человеческим способом груминга являются комплименты, дружеские объятия, просто психологическая поддержка, подарки, сувениры и т. п. Специальные технологии ведения переговоров, которым обучаются лидеры стран, наглядно демонстри руют ценность и важность не только словесного, но и тактильного груминга: многие из них не только жмут друг другу руки, но и обнимаются, целуются, кладут руку на плечо своему собеседнику, берут его за локоть, аккуратно похлопывают по спине. Всё это вовсе не спонтанная активность, а натренированные ухищрения, позволяющие им снизить взаимное напряжение, сформировать то, что в психологии называется «психологическим раппортом».

Груминг как словесный, так и тактильный приносит объекту такой заботы удовольствие и скрепляет соответствующую группу. У её членов возникает что-то вроде взаимных обязательств, в группе начинается круговорот «груминга» и, как результат, «арбузов».

Обмен грумингом между подгруппами приматов одной стаи, как правило, относительно невысок. Однако, как показывают исследования того же Франса де Вааля, всё меняется в момент, когда общий лидер утрачивает своё влияние. Обмен грумингом между подгруппами в этот момент резко нарастает: приматы пытаются таким образом диверсифицировать свою лояльность – можно сказать, психологически хеджируются, укрепляя связи и в другой, конкурирующей социальной группе. Поскольку при смене общего лидера никто не знает, чей клан победит, это выглядит вполне оправданной стратегией – заручиться поддержкой у представителей конкурирующей подгруппы.

Вот почему, когда мы говорим о социальном (иерархическом) инстинкте, нужно помнить о том, что он так же, как и в случае индивидуального инстинкта самосохранения, порождается противонаправленными силами. Только если в случае индивидуального инстинкта самосохранения речь шла о «борьбе или бегстве», то здесь это:

⮞ с одной стороны, желание получить власть, оказаться правым, добиться уважения к себе;

⮞ с другой стороны, это и готовность к подчинению в обмен, разумеется, на защиту, поддержку и лидерство.

В любом случае, даже осознавая какие-то свои и чужие действия, направленные на поиск «социальной» гармонии, мы на самом деле действуем бессознательно, движимые внутренними силами, которые создаются в нашей подкорке и направляют наше сознание.

К сожалению, когда Альфред Адлер создавал свою индивидуальную психологию, подобной аргументации в пользу своей трактовки бессознательного он привести не мог. Если З. Фрейд, образно выражаясь, сексуализировал бессознательное, то А. Адлер его социализировал: в 1907 году он формулирует учение о компенсации присущего человеку изначального чувства неполноценности как об универсальном механизме психического развития.

В центре его анализа оказывается именно социальный (иерархический) инстинкт и его проявления – стремление к превосходству и самоутверждению. Это бессознательное влечение А. Адлер определяет как «волю к власти», которую он затем дополнит альтернативной «потребностью», следы которой мы также находим в подкорковых структурах, – «социальным чувством».

Собственно, игра этих сил лежит в основе знаменитого «комплекса неполноценности», который так или иначе проявляется у каждого взрослого человека. Его причинные факторы А. Адлер видел в том, что, будучи детьми – в процессе всего нашего врастания в культуру, – нам приходилось занимать «подчинённую» позицию, жить с чувством зависимости от воли и решений значимых взрослых. Это чувство своей «ущербности» лишь усиливается дополнительными факторами – физическими дефектами, болезнью, деспотичными родителями и т. п.

Как известно благодаря исследованиям Ж. Пиаже и Л. С. Выготского, в возрасте трёх лет ребёнок переживает кризис, когда он интериоризирует до этого момента непонятное ему слово «я» и начинает говорить от себя – «от первого лица». Этот кризис формирования личности характеризуется целым спектром негативных проявлений – негативизм, упрямство, строптивость, своеволие, протест/бунт, обесценивание, стремление к деспотизму.

Налицо самое настоящее противостояние – борьба родителя (воспитателя) и маленького человека, научившегося пользоваться словом «я». Впрочем, «победитель» в этом противостоянии заведомо известен. Взрослый облает опытом, знаниями, ресурсами, что делает его источником противоречивых чувств – с одной стороны, ребёнок нуждается во взрослом, с другой – тяготится своим зависимым положением и испытывает чувство неполноценности.

Альфред Адлер при этом считал, что комплекс неполноценности способствует нашему развитию. Например, если у человека есть физический недостаток (сам А. Альфред всю жизнь хромал из-за перенесённой в детстве болезни), он может развить высокий уровень интеллектуальных способностей или социальных навыков. Однако в патологических ситуациях провоцирует невротическую «сверхкомпенсацию»: желание быть во всём правым, всегда одержать верх в символическом мире – быть «лучше», «богаче», «красивее», «популярнее» и т. п.

Стремление к власти приводит к постоянному чувству обделённости, а компромисс сложен, так как подразумевает проигрыш. Важно, впрочем, отметить, что А. Адлер выделял две стратегии сверхкомпенсации – через борьбу, которую он назвал «мужским протестом», и обходным путём – через «роль жертвы» и т. п., которую он назвал «мужским протестом женскими средствами».

Постепенно, впрочем, исследовательский интерес А. Адлера начинает всё больше говорить о «чувстве общности», свойственном человеку, и о «социальном чувстве». Как мы теперь знаем, за наше «социальное чувство» отвечает не миндалина, выполняющая защитную функцию, а дорзальные области, передняя поясная извилина (дППИ), медиальные участки префронтальной коры (МПК), орбитофронтальная кора, височно-теменной угол и целый ряд других областей мозга.

«Социальное чувство» как проявление социального инстинкта присуще человеку с рождения и выражается в стремлении сотрудничать с другими людьми. Но поскольку это «чувство общности» образуется теми отделами коры, которые формируются в мозге существенно позже, большое значение в его формировании играет социальная среда, в которой ребёнок воспитывается.

Альфред Адлер приходит к выводу, что способность заботиться о других людях, хотя это и не очевидно, позволяет нам обретать бóльшую силу и значимость – не за счёт ослабления другого и победы над ним, а через содействие ему, построение с ним доверительных, дружеских, поддерживающих отношений.

В современной научной парадигме это прекрасно объясняется тем же Франсом да Ваалем, что, в свою очередь, лишний раз подчёркивает, что иерархический инстинкт – это не только про «волю к власти», но и про бессознательное стремление к сотрудничеству, которое обусловлено подкорковыми структурами – удовольствием, которое мы получаем благодаря выделению эндорфинов и окситоцина в процессе социальной коммуникации.

Очевидно, что мы не можем выжить поодиночке, но и жизнь в группе – это для нас сложная задача, требующая «внутренней мотивации», что сейчас стало ощущаться особенно остро, учитывая нарастающую атомизацию общества, а также популярность таких жизненных стратегий, как, например, «жизнь соло» или жизнь «для себя». Прежние факторы, скреплявшие социальные отношения, перестали выполнять свою цементирующую общество функцию:

⮞ мы больше не нуждаемся в долгосрочных отношениях с другими людьми для решения большинства своих жизненных вопросов;

⮞ отсутствует общее информационное поле, обеспечивающее нас единой меметической (смысловой) структурой;

⮞ наконец, перестали воспроизводиться социальные практики, характерные прежде для безусловных социальных институтов, – отношения между поколениями, структура «большой» семьи, профессиональная преемственность и т. д.

Фактически мы лишились «внешней мотивации» к общению, к выстраиванию долгосрочных отношений, основанных на доверии и едином социокультурном бэкграунде. Тогда как внутренняя мотивация, обусловленная как раз работой наших подсознательных структур, не может осознаваться нами, являясь, по сути, бессознательной: мы имеем «социальное чувство», социальную потребность, но не осознаём этого.

⮞ Во-первых, мы подсели на виртуальные суррогаты социального общения – подглядываем за другими людьми в социальных сетях. Причём, пользуясь социальными сетями, мы находимся в этот момент в безопасной для себя ситуации и наблюдаем за выпуклой, усиленной до эффекта шаржированности жизнью других людей при чрезвычайно высокой плотности социальных событий, что, как известно, очень привлекает наш социальный мозг, тогда как реальные социальные взаимодействия кажутся ему на этом фоне бледными, скучными и потенциально небезопасными.

⮞ Во-вторых, в обществе всё меньше осуждается эгоцентризм («себялюбие»), скорее даже напротив – проповедуется философия индивидуализма (А. Рэнд): «будь собой», «думай о себе». При этом параллельно разжигается виртуальная конкуренция, связанная с понятиями «успех», «популярность», «известность». Это, с одной стороны, усиливает иерархические устремления, свойственные социальному инстинкту, которое достаточно агрессивно, а с другой стороны – увеличивает социальную дистанцию, потому что создаёт иллюзию, что все люди очень разные, непонятные, непредсказуемые и потому потенциально опасные. Очевидно, что это влияет на способы общения и отношение к коммуникации, которые, ухудшаясь, по принципу обратной связи подтверждают предположение о том, что «от других хорошего не жди».

⮞ В-третьих, из-за сокращения времени фактического общения людей лицом к лицу у большинства, и в особенности у молодых людей, утрачиваются навыки содержательной социальной коммуникации, а поэтому социальные контакты начинают пугать чувством неопределённости, что способствует стратегиям их избегания. Если ещё четыре десятилетия назад, по расчётам психолога Арика Сигма- на, мы общались лицом к лицу более шести часов в сутки, то к моменту появления iPhone наше медиа- потребление достигло восьми часов в сутки, а общение упало до двух часов (рис. 71).

Рис. 71. Количество суточного времени, которое тратилось на социальное взаимодействие и на медиапотребление (Великобритания, 1987–2007 гг.)

С другой же стороны, мы все находимся под действием такого же бессознательного механизма, который был открыт и описан выдающимся этологом, лауреатом Нобелевской премии Конрадом Лоренцем и получил название «внутривидовая агрессия».

Внутривидовая агрессия является важным эволюционным приобретением. Подумайте, каковы шансы у биологического вида, если бы его представители жили в вечном мире и братской любви? Этот вид не расселялся бы по планете, а потому рисковал бы кануть в небытие – замёрзнуть во время оледенения, утонуть от какого- нибудь цунами или сгореть в лесных пожарах. Ссориться нам буквально необходимо, чтобы разъезжаться, осваивая таким образом новые территории, новые ареалы обитания. Соответственно, чем выше скученность – тем больше в нас этой внутривидовой агрессии.

Однако же, несмотря на наличие внутривидовой агрессии, многие биологические виды не нашли другого способа для выживания особи, кроме как в составе группы – стада, стаи, своры, племени. Для снижения уровня агрессии в группах таких видов эволюция придумала своеобразную уловку, которую Конрад Лоренц назвал «переориентацией агрессии». Суть этого механизма в том, что мы, бессознательно вырабатывая агрессию друг на друга, переориентируем свою агрессию на кого-то другого или даже на что-то другое.

В своей книге «Агрессия, или Так называемое зло» Конрад Лоренц красочно рассказывает, как журавли, встречаясь друг с другом в процессе ухаживания, сначала переживают приступ агрессии, связанный с необходимостью этого сближения. Затем, уже во втором акте, вдруг разворачиваются друг к другу спинами, открывая партнёру уязвимый для вражеских ударов затылок, и тут же «нападают» на какую- нибудь палочку или камушек, лежащий на земле. По сути, это нападение на бездушный предмет – не что иное, как «переориентация» возникшей по отношению друг к другу внутривидовой агрессии. Показанный партнёру затылок – это доверие, а агрессия, направленная на предмет, – это демонстрация готовности защищать уже не только себя, но и партнёра – нас двоих.

Мы бессознательно пользуемся этим механизмом «переориентации»: начальник ругает своего зама, зам – начальника управления, начальник управления – начальника отдела, начальник отдела – сотрудника, а там уж – как кому повезёт. В конце цикла переориентации начальственной агрессии может не повезти второй половинке, собаке, ребёнку, который, получив свой подзатыльник, агрессивно сломает какую- нибудь игрушку.

Ну или ещё один вариант – агрессивные, ничем, в сущности, не мотивированные комментарии в социальных сетях. В этом нет ничего удивительного, ведь мы регулярно переориентируем агрессию даже на неживые предметы – можем ударить по столу, бросить в стену телефон или хлопнуть дверью. На худой конец – попинать грушу в спортзале.

Вполне очевидно, что в рамках этой переориентации агрессии огромное значение имеет иерархическая составляющая нашего социального инстинкта. В любой группе людей, какую ни возьми – будь то школьный класс или государство, – всегда происходит расслоение: кто-то оказывается сверху, кто-то снизу, ну и те, кто затесались посерединке.

Эта большая социальная пирамида состоит, в свою очередь, из множества пирамид поменьше. Наверху этих малых пирамид может быть лидер партии, собственник компании, глава мафиозного клана или чиновник районной администрации, глава семьи, учительница в классе. Таким образом, все мы встроены во множество пирамид сложной социальной иерархии.

Любая общность людей инстинктивно образует иерархическую пирамиду. Поскольку социальная иерархия – это своего рода громоотвод для внутривидовой агрессии. Тут идея вовсе не в том, чтобы всем было хорошо и всем было «по справедливости». Задача данных механизмов – отреагировать на накапливающуюся в субъектах агрессию так, чтобы в этом процессе качественные гены пострадали в наименьшей степени.

Иерархия же для этого идеальна: внутривидовая агрессия отправляется от более сильного к более слабому, который не решится ответить и не вступит в кровавый конфликт. Он просто спустит её дальше – вниз по иерархии, а что случится с этим «низом» – инстинкту всё равно. Если «низ» переломается и выживет – хорошо, значит, не всё потеряно, отправятся осваивать новые ареалы обитания, строить новые пирамиды. Ну а если сломаются – вкатятся в депрессию, сопьются или повесятся, – это с точки зрения инстинкта тоже не беда, а просто выбраковка слабых звеньев.

Вот почему для психолога-консультанта так важно системное проявление социального (иерархического) инстинкта. Мы должны уметь помочь нашим клиентам осознать проявления этой базовой биологической потребности в их жизни, создавать безопасное пространство для снижения фрустрации, помогать найти здоровый баланс между стремлением к самоутверждению и потребностью в принадлежности. Кроме того, наша задача – способствовать развитию навыков конструктивного социального взаимодействия, которые позволят клиенту строить здоровые отношения вне терапевтического кабинета.

Понимание нейробиологии социального инстинкта позволяет нам не только распознавать его действие в жизни клиента, но и работать с ним на разных уровнях – от осознания и переосмысления через телесно-ориентированные практики до поведенческих экспериментов и тренинга социальных навыков. Таким образом, социальный инстинкт из проблемы становится ресурсом, а психотерапия – процессом, направленным на восстановление баланса между индивидуальностью и социальностью, доминированием и сотрудничеством, независимостью и принадлежностью.