§ 5.1. Индивидуальный инстинкт самосохранения

Ничто не влияет на людей так, как деньги, – ни обнажённые тела, ни трупы.

Брайан Кнутсон

История психотерапии знает немало драматичных моментов, когда ученики расходились во взглядах со своими учителями, однако случай Фредерика Перлза в этом смысле особенно показателен. Начав как классический психоаналитик, Ф. Перлз не удовлетворился своим собственным анализом (его аналитиками были Карен Хорни, Клара Хаппель, Хелен Дойч, Вильгельм Райх) и производит ревизию психоаналитического учения.

Он выступает с докладом об этом в 1936 году на Международном психоаналитическом конгрессе в Мариенбаде, горя желанием получить одобрение Зигмунда Фрейда. Однако их встреча оказалась столь же краткой, сколь и обескураживающей по содержанию. На приветственные слова Ф. Перлза: «Здравствуйте, учитель! Я приехал из Южной Африки, чтобы рассказать о том, как ваши идеи живут на этом континенте», – Фрейд ответил формальным: «Ну что ж, прекрасно. И когда же Вы уезжаете?»

Этот разговор стал для Ф. Перлза не просто личным разочарованием, но и дополнительным катализатором для развития его собственных психотерапевтических идей. В 1942 году он публикует книгу «Эго, голод и агрессия», которая оказывается первым серьёзным шагом, который впоследствии приведёт Ф. Перлза к созданию гештальт-терапии.

В этой книге Ф. Перлз, в противовес фрейдовскому акценту на сексуальном влечении, предлагает рассматривать голод – по существу, воплощённую в этом образе борьбу индивида за своё выживание – как наиболее глубокую, фундаментальную основу психических процессов. Ф. Перлз показывает, что голод представляет своего рода формулу для всех психологических процессов: подобно тому, как организм должен распознать пищу, схватить её, разжевать и переварить, так и психика должна распознавать полезное и вредное в окружающем мире, «схватывать» новый опыт, «перерабатывать» его, делая своим, и, наконец, усваивать полезное и отторгать ненужное.

Так появляется концепция формирования личности Ф. Перлза через стадии, связанные с развитием способности «кусать»:

⮞ докусательная стадия (первые месяцы жизни), когда младенец может только сосать и полностью зависим от матери, вследствие чего формируется базовое доверие или недоверие к миру;

⮞ кусательная стадия (с появлением зубов) – развитие способности кусать и жевать демонстрирует первые проявления агрессии, которые формируют границы между «я» и «не-я»;

⮞ стадия «пережёвывания» (ранний детский возраст) – способность самостоятельно пережёвывать пищу, навык «переваривать» опыт, а из этого уже развитие способности к анализу и синтезу;

⮞ стадия «усвоения» (дошкольный возраст) – период, когда возможно уже полноценное усвоение пищи, формирование целостной личности, развитие способности интегрировать пережитый психологический опыт.

Если принять во внимание, что Ф. Перлз, по сути, развивает идею индивидуального инстинкта самосохранения, то неудивительно, что здесь же он рассматривает функцию агрессии. В отличие от распространённого негативного взгляда на агрессию, он указывает на неё как на необходимую жизненную силу. По Ф. Перлзу, агрессия в её здоровом проявлении – это, во-первых, способность «разрушать» пищу зубами для её усвоения, во-вторых, умение устанавливать и защищать свои границы, а в-третьих, энергия, необходимая для активного взаимодействия индивида с миром.

С другой стороны, нарушение здоровой агрессии, как считает Ф. Перлз, приводит к различным психологическим проблемам: неспособность отстаивать свои интересы, трудности в усвоении нового опыта, проблемы с установлением границ в отношениях. То есть, по сути, речь снова о том, что человек, не обладающий здоровой агрессией, оказывается беззащитным перед лицом мира, с которым он вынужден иметь дело.

Наконец, образ «голода», как ключевой метафоры инстинкта самосохранения, развивается Ф. Перлзом в рамках его концепции «ментального метаболизма». Здесь он сравнивает процессы пищеварения с психологической переработкой опыта: подобно тому, как организм должен переваривать пищу, психика должна «переваривать» наш жизненный опыт.

В связи с этим он и выделяет такие функции, как интроекция («проглатывание» опыта без переработки), ретрофлексия («поворот против себя» вместо взаимодействия с миром) и сопротивление (отказ от «переваривания» сложного опыта), которые – наряду с понятиями «границы», «целостности», «незавершённой ситуации», «пребывания в моменте настоящего», что также рассмотрены в этой книге, – станут в последующем основной его гештальт- подхода.

Так что в каком-то смысле вся гештальт-терапия вышла из специфическим образом понятого феномена «голода», то есть из инстинкта самосохранения, который «борьбой» и «бегством» обеспечивает наше выживание. И в самом деле реакции, связанные с фактическим выживанием, то есть индивидуальным инстинктом самосохранения, обусловливаются прежде всего симпатоадреналовыми эффектами, характерными для стресса.

Эти реакции возникают или в непосредственной связи со стрессовой ситуацией, или в ответ на триггерный стимул – например, ментальный образ (воспоминание) о стрессовом событии. Данные стрессовые реакции мы детально обсудим в следующей части нашего руководства, а сейчас сосредоточимся на самом феномене «инстинкта самосохранения».

Как мы с вами уже выяснили, одним из ключевых «органов» мозга, отвечающим за эмоцию страха и защитную агрессию (реакция «бей или беги»), является небольшое парное подкорковое образование – миндалевидное тело. Однако нельзя не упомянуть и так называемую островковою долю мозга, или «островок Райля», – это область коры головного мозга, которая, впрочем, спрятана как бы внутри больших полушарий (рис. 57).

Миндалевидные тела отвечают за две самые неприятные наши эмоции – страх и агрессия, которые, как выясняется, напрямую связаны друг с другом. Агрессия не возникает у человека просто так – сначала мы чувствуем угрозу (а значит, уязвимость и страх), а затем начинаем защищаться, проявляя агрессию.

Рис. 57. Расположение островковой доли и миндалевидных тел в мозге

Островковая доля – это область коры головного мозга, которая отвечает:

⮞ с одной стороны, за формирование у нас эмоционального состояния, поэтому она тесно связана со многими структурами так называемой лимбической системы;

⮞ с другой стороны, она является местом сбора, так сказать, наших телесных ощущений – то есть рецепторы, которые передают ей информацию, находятся внутри нашего тела.

Преимущественно эти рецепторы находятся в серозных, соединительнотканных оболочках, выполняющих роль своеобразных мешков, в которые упакованы наши внутренние органы – лёгкие, сердце, печень, желудок, кишечник, почки и т. д. Так что, когда у нас что-то болит, информация приходит именно сюда и не от самих органов, в которых нет чувствительных рецепторов, а от их оболочек.

Удивительно, впрочем, другое. Как выяснилось совсем недавно, островковая доля, эволюционно предназначенная для сигнализации нам о физической боли, у человека отвечает также и за «душевную боль» – например, в случае тяжёлой депрессии или когда мы теряем близкого человека, – и за боль, вы удивитесь, «денежную», что кажется совсем странным, но лишь до подробного рассмотрения вопроса.

Профессор психологии и неврологии Стэндфордского университета Брайан Кнутсон действительно показал в своих исследованиях, что, когда нам приходится расставаться с деньгами, мы испытываем что-то вроде физической боли – как если бы вас ударили в живот или начали душить. Суть эксперимента, который Б. Кнутсон провёл в 2007 году, заключалась в следующем: дать человеку почувствовать дофаминовое возбуждение при виде приятного объекта (коробки конфет), а затем показать ему цену этого объекта и посмотреть, как будет реагировать его мозг на фМРТ (рис. 58).

Рис. 58. Последовательность предъявления стимулов в исследовании Б. Кнутсона

В зависимости от стоимости кто-то из испытуемых соглашался купить конфеты, а кто-то отказывался. С этим всё понятно, но вопрос в том, что происходило в этот момент на фМРТ их мозга? Демонстрация сладкого предсказуемо активизировала центр удовольствия; когда же к этому изображению добавлялась цена, включалась островковая доля. Причём те её области, которые реагируют на порез кожи или перелом (физическая боль), когда нас игнорируют близкие люди (боль от социального отторжения) и когда мы страдаем тяжёлой депрессией (то есть испытываем нестерпимую «душевную боль»).

Проще говоря, необходимость расстаться с деньгами вызывает у нас, по сути, и физическую, и душевную боль. На первый взгляд это может показаться странным. Но стоит только задуматься над этим фактом, и всё встанет на свои места: расставаясь с деньгами, мы, по сути, подвергаем себя риску, поэтому вполне нормально, что инстинкт самосохранения пытается нас от этого поступка предостеречь.

Удивительно, впрочем, другое: эти реакции не имеют чёткой корреляции с финансовым состоянием человека – неважно, насколько он богат, необходимость потратиться вызывает у него иррациональную бессознательную защитную реакцию. Человек не осознаёт этого, но она проявляется – общим напряжением, большей раздражительностью. Соответствующие приступы «внезапной» гневливости всем приходилось наблюдать на кассах в супермаркетах или, например, при обсуждении долговых обязательств.

То есть наш инстинкт самосохранения настолько сросся с представлением о деньгах, что, расставаясь даже с незначительной суммой, мы ощущаем себя в уязвлённом и незащищённом состоянии. В этом, надо признать, есть своя логика, ведь именно деньги гарантируют нам в этом мире еду, кров, социальное признание – то есть какую-никакую безопасность.

Да и в процессе нашего воспитания нас приучали к «сакральному» значению денег. Они были для нас столь же странной и загадочной «штукой», что и «секс»: все вроде бы имеют отношение к этим вещам, они рассматриваются как необходимость и ценность, причём связанные с удовольствиями, но они «законны» только для взрослых, о них неприлично говорить в обществе, нельзя обсуждать, сколько их у кого, как они ими распоряжаются, откуда они у них и почему, и т. д.

Причём важно, наверное, отметить, что мы ощущали эту «сакральность» и «табуированность» ещё в раннем детстве, когда наш мозг только формировался. То есть наши эмоциональные состояния претерпевали сильную трансформацию в процессе нашего врастания в культуру и разворачивались в рамках чрезвычайно значимых для нас социальных отношений. На возможность такого «вытеснения» некоторых тем в бессознательное влияют следующие факторы:

⮞ во-первых, с самого детства нас тренируют контролировать свои эмоции, ведь страх и агрессия – это не только субъективно неприятные эмоции, это ещё и эмоции, которые в социуме не приветствуются, то есть по мере взросления мы учимся рационализировать свои эмоции и таким образом ослаблять их влияние на своё поведение;

⮞ во-вторых, мы, в отличие от наших эволюционных предков, обучаемся языку, что позволяет нам испытывать эмоции не только по поводу тех событий, участниками которых мы оказываемся, но и тех, которые нам только предстоят, – то есть мы представляем, что что-то нехорошее случится в будущем, и заранее начинаем тревожиться, а то и даже злиться;

⮞ в-третьих, мы можем испытывать эмоции в отношении абстрактных, по сути, вещей и явлений – например, ненавидеть фашизм, хотя его глазами не увидеть и руками не пощупать, или бояться, что мы не понравимся другому человеку, не справимся с какой-то задачей, и это страх не физического насилия, не смерти, а чего-то абстрактного, что мы себе воображаем.

При этом понятно, что за контроль поведения и эмоций, за формирование образа будущего и за абстрактные интеллектуальные конструкции отвечает префронтальная кора. Вот и получается, что, с одной стороны, страх и агрессия вроде бы слепят, приводят к так называемому тоннельному ви́дению. С другой стороны, страхи и тревоги, прогнозирование угроз – всё, что вводит нас в состояние стресса, – создаются в нашей префронтальной коре. По существу, они являются идеаторными страхами (или тревогами), то есть порождаются не рецепторикой, не тем, что мы видим или слышим угрозу, а тем, что мы её создаём, конструируем как абстрактный интеллектуальный объект. Судя по всему, такая «специализация» отношений между корой и подкоркой, обусловливающая уникальность нашего инстинкта самосохранения, может быть связана с достаточно поздним эволюционным изобретением, как веретенообразные нейроны, которые мы уже упоминали. Они обладают не только одним аксоном, как все остальные нервные клетки, но и одним дендритом, которых у других нейронов тысячи. И располагаются эти нейроны в передней поясной извилине, относящейся и к лимбической системе, и к лобной доле.

Так что сама по себе поясная кора, нашпигованная этими специфическими нейронами, образует что-то вроде своеобразной «погранзоны» между сознанием и бессознательным. Странно ли, что мы находим веретенообразные нейроны именно здесь? Как показал в своём исследовании 1999 года профессор неврологии Калифорнийского технологического института Джон Аллман, они выполняют роль специфического скоростного реле, которое позволяет практически мгновенно передавать в лобную долю информацию из миндалевидного тела (рис. 59).

Рис. 59. Передняя поясная кора – реле, обеспечивающее скоростное соединение лимбической системы и префронтальной коры

Неудивительно, что передняя поясная кора активнее всего работает, когда человек испытывает сильные эмоции или находится в состоянии когнитивного диссонанса, а поэтому согласование подкорки и коры становится приоритетным. По сути, это своего рода «сумеречная зона», где встречаются два наших взгляда на происходящее – то, как ситуацию воспринимает наше сознание, и то, как она оценивается лимбическими, подкорковыми структурами.

К числу последних относятся полосатое тело (или стриатум), бледный шар и таламус, а также к ним примыкает большое количество модерирующих этот переговорный процесс между «этажами» структур – дофаминергические влияния чёрного тела, норадренергические влияния голубого пятна, серотонинергические влияния ядер шва, монаминергические влияния ядер ствола (но эти детали мы опускаем).

Визуально указанные ядра напоминают собой слуховой аппарат, который используют слабослышащие люди, или обычные наушники с дужкой для фиксации (рис. 60).

Рис. 60. Базальные ядра – таламус, бледный шар, хвостатое ядро со скорлупой (сбоку, спереди, в вертикальном разрезе)

Судя по всему, общение между корой и подкоркой в этой системе осуществляется следующим образом:

⮞ полосатое тело получает оценку ситуации, сделанную корой головного мозга;

⮞ таламус отправляет в кору оценку ситуации, как её видит подкорка;

⮞ бледный шар, скрывающийся под так называемой скорлупой (путамен), выполняет, судя по всему, модулирующую роль, являясь местом встречи двух этих «представлений» коры и подкорки.

Круговая форма хвостатого ядра позволяет ему собирать информацию со всех областей коры. В результате здесь возникает своего рода комплексная проекция состояния различных зон коры.

Таламус – множество ядер, которые получают, обрабатывают и интегрируют практически все сигналы, идущие в кору от рецепторного аппарата, спинного мозга, многочисленных подкорковых ядер и мозжечка. Однако же когда таламус отправляет информацию в кору головного мозга (снизу вверх), это ещё не финальное решение, а лишь представление интегрированных подкорковых данных.

Конфликт интерпретаций разворачивается чуть позже, когда кора через хвостатое ядро начинает диктовать подкорке своё ви́дение ситуации, а также варианты решений, варианты моторных актов и т. п. В этот момент в нас сталкиваются друг с другом два ви́дения реальности:

⮞ одно – то, как ситуация была понята и расценена подкорковыми структурами;

⮞ второе – как её увидела и оценила кора головного мозга.

Вполне очевидно, что эти взгляды на реальность сильно отличаются: и у сознания есть свой опыт, на основании которого оно приходит к тем или иным выводам, и у бессознательного.

Представьте себе клиента, который имеет хорошее образование, высокий уровень культуры и т. п., но это, если так можно выразиться, бэкграунд его коры – его сознательных представлений о мире. Но что если он побывал на вой не или пережил какое-то другое трагическое событие, которое сенсибилизировало (повысило чувствительность) его инстинкта самосохранения? Как будет воспринимать какую-то конфликтную ситуацию его миндалевидное тело, которое миллионами лет тренировалось слепо и яростно бороться за свою жизнь?

Один из моих пациентов – ветеран боевых действий, – вернувшись домой, не мог находиться в комнате, пока его девушка мыла посуду на кухне. Дело в том, что звук, когда, например, металлическая посуда – кастрюля или сковородка – ударялась о раковину, вызывал у него приступы паники и непреодолимое желание крушить всё вокруг.

Дело было в начале 2000-х, а тогда немногие могли позволить себе посудомоечную машину. Так что во избежание подобных приступов и порчи имущества молодому человеку нужно было или мыть посуду самостоятельно, или сидеть и физически наблюдать за тем, как это делает его девушка. Его миндалина, имеющая опыт боевых действий и столкнувшаяся с ужасами вой ны, вызывала мощную защитную реакцию и могла более- менее сдерживаться лишь при зрительном контроле источника звука.

Но вернёмся к отношениям между хвостатым ядром и таламусом – на этом перепутье, где располагается бледный шар, сталкиваются два потока информации о двух разных вариантах действий в одной и той же ситуации. Сталкиваются, по сути, две разные картины реальности:

⮞ бессознательный – чувственный, животный, страстный, инстинктивный, перегруженный множеством потребностей, живущий здесь и сейчас, в этом моменте – подкорковый взгляд на ситуацию;

⮞ сознательный – рациональный, включающий разнообразные когнитивные установки, имеющий богатый арсенал возможных вариантов реагирования, учитывающий большие объёмы информации – взгляд коры.

Это как две волны, два информационных потока, налетающие друг на друга. В чём-то они могут совпадать, но где-то диссонировать, или, напротив, входить в резонанс. Но на чьей стороне будет решение, если силы более-менее равны? На той, во-первых, что обладает бóльшим влиянием с точки зрения эволюционной истории, и на той, во-вторых, что использует эмоции как средство управления поведением. И разумеется, это подкорковые структуры. Это не игра случая, это игра сил: от этого зависит, какой будет результирующая реакция, какое решение будет принято и отправлено на исполнение.

Кроме уже описанных отношений через веретенообразные нейроны, существует и множество других систем взаимодействий. Например, почти мистическая структура, расположенная в глубине белого вещества между таламусом и неокортексом, на которую обратил внимание нобелевский лауреат Фрэнсис Крик – один из отцов современной модели ДНК, – так называемая «ограда», или клауструм (claustrum, рис. 61).

Рис. 61. Полоска «ограды» на поперечном и продольном срезах головного мозга

Несмотря на то что это образование и в самом деле микроскопическое – буквально около 2 мм толщиной, – «ограда» имеет большую протяжённость и, что самое интересное, невероятно богатую сеть связей как с подкорковыми, так и корковыми структурами. Знаменитый нейробиолог Вилейанур Рамачандран рассказывает, что во время их последней встречи с Фрэнсисом Криком он сказал ему: «Рама, я думаю, что секрет сознания заключается в claustrum, не так ли? Иначе зачем эта крошечная часть подключена к столь многим структурам мозга». Насколько это так, мы до сих пор не знаем. И вообще, ещё до недавнего времени наши представления о том, как работают таламокортикальные (снизу вверх) и корково- таламические (сверху вниз) пути, были весьма поверхностными. Считалось, что дело и вовсе ограничивается лишь двигательной функцией. Но наука не стоит на месте:

теперь мы знаем, например, о существовании двух других систем – так называемой префронтальной и лимбической петлях (рис. 62).

Рис. 62. Три больших информационных потока, связывающие кору с таламусом снизу вверх и сверху вниз: двигательная петля, префронтальная петля, лимбическая петля

Мы привыкли думать, что решение о том, как мы будем действовать в той или иной ситуации, на чём остановим наш выбор и т. п., принимаются на сознательном уровне.

Но правда в том, что мы думаем всем мозгом одновременно, а мнения разных его частей по одному и тому же вопросу может радикально расходиться. Примеры таких ситуаций хорошо известны каждому:

⮞ вы садитесь на диету (кора), а руки сами тянутся к сладкому (подкорка);

⮞ вы боитесь умереть от рака лёгких (кора), но закуриваете очередную сигарету (подкорка);

⮞ вы понимаете, что вам пора уже сменить место работы (кора), но продолжаете тянуть лямку на старой (подкорка).

Впрочем, не следует думать, что тут всё настолько просто: сознание знает, как надо и как правильно, а бессознательное – это инстинкт, который не считает необходимым кого-либо слушаться. Всё значительно сложнее: мы всячески стараемся избегать ситуаций, при которых «интересы» нашего сознания и бессознательного оказываются в ситуации лобового столкновения. И это понятно, ведь противоречить своему бессознательному – это противоречить инстинкту самосохранения.

Чтобы убедиться в этом, нужно лишь оценить то количество раз, когда сластёна думает о том, что «пора бы сесть на диету», а заядлый курильщик думает, что «пора слезать с сигарет». Думаю, вполне очевидно, что это число не идёт ни в какое сравнение с количеством моментов, когда сластёны и курильщики действительно принимают соответствующее решение. Правда в том, что сознание делает всё возможное и невозможное, чтобы оттягивать этот момент, чтобы следовать предписаниям бессознательного.

Впрочем, это может показаться странным, ведь бросить курить, нормализовать вес, начать заниматься спортом и вести здоровый образ жизни – это как раз и есть вроде бы следование инстинкту самосохранения… Но это огромное заблуждение! Проблемы со здоровьем, которые, как мы знаем, могут возникнуть у нас вследствие неправильного образа жизни, не воспринимаются нашим бессознательным, как и любые другие слова. Сознательное представление может быть тысячу раз верным и правильным, но на лимбическую систему это не оказывает ни малейшего влияния.

Бессознательное, инстинкт самосохранения живёт удовольствиями и фактическими угрозами – всё натуральное и только здесь и сейчас. Идея же о том, что для «здоровья» что-то будет «хорошо» или «плохо», – это только идея, которая не оказывает никакого влияния на реальное поведение. Если нам удаётся человека действительно напугать (иногда, впрочем, достаточно просто вызывать у него ощутимый дискомфорт) или можем спровоцировать реальное, яркое чувство удовольствия, то да – смежная с этим переживанием идея будет воспринята его бессознательным на ура. Но если не будет этой аффективной заряженности – толку не будет. Бессознательное – это лимбическая система, а она понимает только язык сильных эмоций.

Индивидуальный инстинкт самосохранения – это система наших базовых реакций защиты и освоения окружающей среды. Многие психологические проблемы, с которыми сталкиваются наши клиенты, – тревожные расстройства, панические атаки, посттравматические реакции, иррациональные страхи – являются наглядной иллюстрацией мощи этого базового инстинкта. Эту же мощь наглядно демонстрирует и постоянный «переговорный процесс» между сознанием и бессознательным, в котором сознание проигрывает с разгромным счётом.

«Я всё понимаю, но ничего не могу с собой поделать» – это не просто фигура речи. Это буквальное описание ситуации, в которой сознательное понимание не может преодолеть императивы, идущие из подкорковых структур. Вот почему задача наших психотерапевтических вмешательств в том, чтобы клиент захотел то, что ему будет выгодно во временнóй перспективе. Мы должны найти точки соприкосновения реального, дофаминового удовольствия с целью, которую мы с клиентом преследуем в процессе психотерапии. Его бессознательное должно распробовать удовольствие от достижения именно той цели, в которой клиент нуждается для своей эффективной адаптации. В этом случае всё остальное мозг сделает уже без всяких инструкций и интервенций.