§ 3.5. Гештальт нейронных сетей

Мы судим о человеке по мотивам его поступков, по тому, к каким явлениям жизни он равнодушен, по тому, чему он радуется, на что направлены его мысли и желания.

Блюма Вульфовна Зейгарник

Анализируя процесс, благодаря которому наш мозг создаёт эффект «инсайта», мы видим, что эта логика попеременной работы базовых нейронных сетей вполне универсальна для всех ситуаций и решений, которые производит наш мозг:

⮞ СВЗ помогает нам выявить актуальную задачу;

⮞ далее она запрашивает две другие сети – ДСМ и ЦИС – на предмет информации и решений, которые они могут предложить;

⮞ если действие не требует специальной интеллектуальной проработки, то задачу принимается решать ЦИС, подавляя активность ДСМ;

⮞ если задача нетривиальная, то ЦИС оценивает её в качестве таковой и передаёт задачу в ДСМ – мол, тут надо покумекать, пораскинуть мозгами, сразу не разберёшься;

⮞ ДСМ требуется время, чтобы загрузить из закромов своей «памяти» необходимую информацию и просчитать её;

⮞ именно в этот момент мы часто «осознаём», что времени на этот анализ у нас нет, и откладываем задачу, фактически перепоручая её нашей ДСМ.

Так в нашей дефолт-системе и накапливаются своего рода «долги», которые превращаются затем в мучительную «умственную жвачку»: мы не додумали сложную мысль до конца – не реконструировали ситуацию настолько, чтобы увидеть решение и передать его центральной исполнительной сети в реализацию, и вот повисают хвосты. Именно эти «хвосты» Фредерик Перлз и назвал «незавершённым гештальтом», или «незавершённой ситуацией».

То есть классическое для психотерапии понятие «незавершённого гештальта» имеет внятное нейрофизиологическое объяснение в самой логике отношений наших базовых нейронных сетей:

⮞ СВЗ сигнализирует о важной, но неудовлетворённой потребности или нерешённой задаче;

⮞ ДСМ активируется для поиска решения, перебирая релевантный опыт и моделируя сценарии;

⮞ ЦИС не может «закрыть» задачу из-за отсутствия удовлетворительного решения («инсайта»);

⮞ гештальт остаётся «открытым», постоянно «подсвечиваемым» СВЗ и потребляющим ресурсы ДСМ, что и создаёт длительное психическое напряжение (рис. 53).

Рис. 53. Схематичное изображение отношений между тремя базовыми нейронными сетями

Впервые феномен незавершённых гештальтов был описан одним из отцов-основателей гештальт-психологии Куртом Левиным и его ученицей Блюмой Вульфовной Зейгарник. Впрочем, каждый из нас знаком с этим эффектом на собственном опыте – например, когда мы остаёмся в недоумении после просмотра фильма с открытым финалом. Историю нам вроде бы рассказали, но остановились там, где исход чётко не определён. Мы не понимаем, чем всё кончилось «на самом деле».

Этим эффектом, как известно, любят злоупотреблять в авторском и артхаусном кино, и такие кинокартины, в чётком соответствии с указанным «эффектом», не могут выйти у нас из памяти: история не получила логического завершения, а поэтому центральной исполнительной сети, что так любит определённость и возможность сдать проблему в архив, непонятно, что с этим делать.

Этот же ход используется и в сериалах, когда обрывают сюжет «на самом интересном месте». Конец каждой серии или даже целого сезона – это всегда загадка: «Что будет дальше?» Возникающий в таком случае незавершённый гештальт заставляет человека включать следующую серию или ждать новый сезон. Однако же как только сценаристы «закроют» историю, вы с лёгкостью её отпустите. Возможно, что уже и на следующей день не вспомните, что это было за кино или какой сериал. Но пока история в разгаре, вы «купите» её продолжение, на что и делается расчёт.

Фильм или сериал – это всегда социальная ситуация (пусть и разыгранная на экране). Если в ней не поставлена точка, хоть ЦИС из-за своих ограничений и не сможет о ней думать, поддерживать актуальность этой «проблемы» должна будет ДСМ. «Вместимость» нашего подсознания несопоставимо больше, нежели сознания, так что незавершённые ситуации вполне могут сохраняться в нём достаточно долго – поддерживаясь на своего рода подпороговом уровне.

Как показали в своих исследованиях Маркус Рейчел с коллегами, если наш мозг как бы «ничего не делает», он самопроизвольно занят попытками решения «незавершённых ситуаций», для чего использует:

⮞ данные автобиографической памяти, что логично, потому что все незавершённые ситуации связаны с нашим жизненным опытом и назавершёнными конфликтами с другими людьми;

⮞ он также постоянно строит гипотетические предположения о будущем – то есть возможных будущих событиях, связанных опять-таки с теми конфликтными отношениями с другими людьми;

⮞ возможно, самое важное – он занимается «навигацией социальных взаимодействий», то есть моделирует ситуации, продумывая роль и поведение других людей, которые могут быть в них вовлечены.

В одном из своих интервью М. Рейчел выразился предельно просто: «Предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях». Действительно, если бы мы могли проанализировать содержание своей «умственной жвачки», то увидели бы, что наш мозг постоянно что-то бубнит про наши отношения с другими людьми:

⮞ какие-то недовыясненные отношения с родственниками, возлюбленными, коллегами, недругами и т. п.;

⮞ наше желание повлиять на других людей – их мнения, решения, поведение, а также их жизненные обстоятельства;

⮞ какие-то наши обязательства, договорённости, ожидания от других людей, проекты, которые мы с ними делаем, и т. д.

Иногда поток таких мыслей, особенно в ситуации межличностного конфликта, становится настолько выраженным и навязчивым, что превращается в полноценный «внутренний диалог»: мы буквально разговариваем внутри собственной головы с людьми, о которых мы думаем, и часто «на повышенных тонах». И чем напряжённее ситуация, чем сильнее мы в неё вовлечены эмоционально, тем более «обстоятельными» будут и наши «беседы» с образами других людей, актуализируемых дефолт-системой нашего мозга.

Итак, мы «по дефолту», в прямом и переносном смысле этого слова, думаем о других людях. И это не удивительно, если мы примем во внимание, что бóльшую часть жизни наши ближайшие эволюционные родственники – человекообразные приматы – как раз заняты социальными играми, о которых нам так красочно рассказал в книге «Политика у шимпанзе» выдающийся этолог Франс де Вааль.

При этом сами образы других людей в наших головах – это, по существу, образы «вещей» с характерными для них наборами признаков, качеств, характеристик, функций, положений в иерархии и т. п. Так что смыслы используемых нами слов (соответствующие образы, эйдосы, сущности) и разместились у нас именно на тех нейронных сетях, которые отвечают у наших эволюционных предков за расчёт отношений между соплеменниками.

Функционал ДСМ, специализирующийся на «сущностях», а точнее – на создании образов других людей, стал нейрофизиологической основой наших представлений о мире. Так что теперь эти два варианта работы дефолт- системы – и социальное мышление, с одной стороны, и мышление понятийное (значения, сущности вещей), с другой, – находятся в постоянной конкуренции за расчётные мощности ДСМ: мы или целенаправленно загружаем её интеллектуальными объектами, обдумывая какой-то объёмный вопрос, или она – сама собой – начинает перемывать кости наших отношений с другими людьми.

Проще говоря, если мы не заняты каким-то интеллектуальным занятием – например, рабочим проектом, написанием текста, анализом данных, – то наша дефолт- система сама собой переключается на виртуальное, внутреннее общение с другими людьми, образы которых «живут» в нас, составляя нашу «внутреннюю стаю».

Этой нашей «внутренней стаей» являются люди, которые всплывают в нашей памяти сами по себе, как бы спонтанно. К их числу, как вы знаете по собственному опыту, относятся не только наши близкие, друзья, сотрудники или конкуренты и враги, но и люди, с которыми нас зачастую не связывают какие-то «особые отношения», но которые по каким-то причинам были включены в этот социальный круг.

Согласно исследованиям оксфордского профессора Робина Данбара, в нашем внутреннем пространстве находится место примерно для 150 человек (в среднем от 100 до 220). Это число и получило название «число Данбара». С каждым из этих людей нас связывают какие-то отношения – самые близкие нам люди (5 человек), группа друзей и товарищей (15–20 человек), группа постоянных социальных связей, куда входят, например, наши коллеги (50 человек).

Всего Р. Данбар насчитывает четыре таких социальных круга, или «слоёв Данбара» (рис. 54).

Рис. 54. Схема «слоёв Данбара»

Впрочем, когда мы говорим о «слоях Данбара», речь идёт не о социальных группах как таковых, а именно о степени близости к нам конкретных людей. Допустим, супруга может лично даже не знать партнёра своего мужа по бизнесу, с которым он проводит даже больше времени, чем с ней, и который в каком-то смысле значим для него не меньше, чем она. Таким образом, и жена, и бизнес- партнёр будут находиться в «ближнем круге», но отдельно друг от друга.

С другой стороны, близкий нам человек, как правило, представлен в нашей «внутренней стае» целым «семейством» других людей – его детьми, родителями, друзьями, знакомыми, коллегами. То есть их присутствие в нашей «внутренней стае» обусловлено не тем, что у нас с ними есть какие-то отношения, а тем, что для нас значим этот человек, а они влияют на его поведение, мысли и чувства. Стоит ему выбыть из нашей «внутренней стаи», и они тут же последуют за ним «на выход».

При этом «слои Данбара» – это константа с точки зрения потенциальной численности нашей «внутренней стаи» (то есть меньше людей в ней может быть, но вот больше – нет), но с точки зрения конкретных персоналий она претерпевает существенные изменения в течение всей нашей жизни. Когда-то в нашей «внутренней стае» были наши однокурсники, сотрудники с предыдущих мест работы, возможно, родственники бывшей второй половины и т. п. Считается, что в среднем персональный состав нашей «внутренней стаи» меняется на половину за пять лет.

Понять нас, не зная нашей «внутренней стаи», практически невозможно. Вот почему в рамках психотерапии мы часто используем технологию сборки «внутренней стаи» клиента: выгружаем на листе бумаги всех людей, о которых «сам по себе» думает наш клиент, которые «всплывают у него в памяти», с которыми он ведёт «внутренние диалоги». Такой анализ часто помогает понять причины психологических конфликтов и фактических сложностей в межличностных отношениях клиента.

Однако более существенно другое: поскольку наше понятийное мышление (мышление сущностями «вещей») пользуется в нашем мозге той же нейронной сетью (дефолт-системой), что и наша эволюционно более древняя социальность, то и когда мы имеем дело с проблемой клиента, на подсознательном уровне она также представляет собой такую, образно говоря, «внутреннюю стаю» из его представлений и переживаний.

Именно по этой причине мы и говорим об «узком горлышке» сознания – оно способно учитывать до трёх интеллектуальных объектов, а подсознательная развёртка проблемы (её внутреннее содержание) – в пределе – может быть представлена сотней с хвостиком различных состояний, переживаний, образов, чувств, мыслей, установок и других «интеллектуальных объектов».

Психотерапевтический инструмент, с помощью которого мы можем выгрузить столь значительное количество «элементов ситуации», по поводу которой к нам обратился клиент, для последующей осознанной работы с ними в рамках психологического консультирования, получил в рамках нейронаучного подхода название «технология факт-карт».

Вся наша жизнь представляет собой нескончаемую череду разного рода незавершённых ситуаций, связанных с другими людьми: родственные, любовные, дружеские и рабочие связи, а также отдельные их эпизоды – совместные дела, конфликты, болезни, измены и т. п. И все эти события, отношения, хотя мы и не сознаём их в каждый конкретный момент времени, находятся где-то рядом, буквально за ширмой – стоит только оглянуться, и все элементы этой ситуации оживают, словно действие театрального спектакля с подъёмом занавеса.

Можно ли сказать, что мы постоянно думаем о какой-то конфликтной или стрессовой ситуации? Нет, конечно:

если она растянута во времени – наше сознание неизбежно переключается на какие-то другие жизненные задачи. Однако стоит нам отвлечься от того, что происходит здесь и сейчас, как мы тут же проваливаемся в соответствующее «блуждание».

Если данная ситуация проблематична или просто не завершена, она в такие моменты актуализируется, подобно сновидению. В сновидении, впрочем, эти же самые ситуации, как правило, являются нам в карнавальных костюмах и лишь сущностно схожи с целевым гештальтом. В моменты же бодрствующего блуждания (активность ДСМ) они слышатся на сознательном уровне обрывками мыслей, образов, наплывающих воспоминаний.

Оказываясь в подсознании, незавершённая ситуация сама по себе является проблемой – она постоянно переосмысляется, внутренне перестраивается, что часто приводит к невероятной психологической перегрузке, избыточной трате внутренних сил. Как я показал в книге, посвящённой феномену переутомления, именно такие незавершённые ситуации, если их количество и интенсивность превышают возможности нашего подсознания (силы и ресурсы нашей дефолт-системы), выливаются в состояние, которое прежде классифицировалось как одна из основных форм невроза – в так называемую неврастению.

Казалось бы, как возможно, что мозг сам, по сути, доводит себя до нервно-психического истощения? Почему он сам собой, без какого-либо сознательного волеизъявления с нашей стороны, прокручивает проблемную незавершённую ситуацию, а мы не можем «отделаться» от этих мыслей?

Для понимания этого нам нужно учесть три существенных момента.

⮞ Во-первых, незавершённая ситуация является, по сути, актуализированной потребностью: какое-то возникшее у нас желание столкнулось с невозможностью своей реализации, а потому просто не может исчезнуть. Вот мозг и пытается найти такую конфигурацию элементов проблемной ситуации, которая позволила бы соответствующей доминанте разрешиться – схлопнуться, или, как сказал бы Алексей Алексеевич Ухтомский, завершиться своим «эндогенным концом».

⮞ Во-вторых, это стремление мозга к завершению ситуации имеет свои «энергетические» причины: составляя всего 2 % от массы нашего тела, наш мозг потребляет 20 % энергии, так что с эволюционной точки зрения он просто обязан поскорее закрыть гештальт и вернуться к действию на автоматизмах, когда можно без напряжения сил следовать привычным установкам и стереотипам, пользоваться уже сформированными нейронными путями.

⮞ В-третьих, трудность завершения, свойственная нашему виду гештальтов, связана со знаковой (эйдетической) природой нашего существования: мы живём не в мире физических объектов, а в мире своих представлений, организованных языком. Однако удовлетворить потребность (желание, ожидание, стремление) в пространстве языка почти невозможно – ведь не существует «любви до гроба», невозможна «полная искренность», не существует «идеальных родителей» и т. д.

Вот почему, проваливаясь в состояние «блуждания», мы возвращаемся к более активной проработке своих незавершённых гештальтов. Они звучат в нас неструктурированным «шумом» умственной жвачки и внутренними «монологами», а это, в свою очередь, поддерживает их актуальность, вдыхает, так сказать, в них новый психологический ресурс. Но это не просто «шум» – это попытка завершить ситуацию, забыть её, освободиться от её напряжения.

⮞ Как только ситуация завершается, она тут же отправляется в архив воспоминаний, причём в существенно сжатом виде. Зачастую это может сопровождаться каким-то осознанием – внутренним инсайтом, когда всё вдруг «становится понятно», «встаёт на свои места».

⮞ В других случаях мучающая нас незавершённая ситуация провоцирует попытки «выяснить отношения» с участниками этой истории. Внутренняя потребность расставить точки над «и», прояснить позиции, выразить своё отношение к происходящему – всё это может приводить к множеству негативных последствий.

⮞ Наконец, иногда нам помогают обстоятельства, не относящиеся к данной ситуации: происходит какое-то значимое событие, которое или затмевает собой то, из-за чего мы переживаем, или просто что-то разводит нас с её участниками в разные стороны (А. А. Ухтомский называет этот феномен «экзогенным концом доминанты»).

Чтобы убедиться в последнем, вспомните, сколько на протяжении жизни у вас было значимых отношений – в детстве, в юношеские годы, во взрослом возрасте. Очевидно, что подавляющее большинство тех людей, с которыми вы тогда находились в отношениях дружбы, влюблённости, каких-то других эмоционально значимых переживаний, уже вами забыты.

Да, по каким-то, часто независящим от вас причинам жизнь вас развела, и вы, возможно, с трудом узнаете их, случайно встретив на улице. Возможно, вы бы очень удивились, осознав, насколько сильно вы когда-то на их счёт переживали и насколько безразличны они стали вам теперь. Но ничего удивительного, ведь они все – теперь завершённые для вас гештальты. Вы больше ничего не ждёте и не хотите от них. Эти отношения потеряли для вас всякую актуальность и были отправлены в архив.

Понятно, что клиент оказывается у нас на приёме не потому, что его «гештальты» отработаны и покоятся в архиве. Нет, причиной его обращения, как правило, является как раз актуальный, незавершённый гештальт, неразрешённый внутренний конфликт. Что-то в его жизни происходит не так, как ему бы того хотелось, какие-то его потребности фрустрированы и не могут реализоваться, какая-то ситуация заставляет его постоянно переосмыслять случившееся, или что-то, как ему кажется, должно произойти.

Именно это напряжение подсознания и заставляет человека искать психотерапевтическую помощь, что, впрочем, вовсе не значит, что он осознаёт, что именно побудило его искать её. Ведь одно дело – напряжение в подсознании, и другое – то, как человек себе свой дискомфорт объясняет, как он, используя рациональные аргументы, интерпретирует ситуацию, которая является действительной причиной его психологического страдания.

Ему может казаться, что проблема в чём-то другом, что она совершенно не связана с его состоянием тревоги, внутреннего напряжения или депрессией. Например, он может обратиться за помощью, потому что испытывает раздражение на ребёнка, хотя в «блуждании» он проваливается в переживание своей личной несостоятельности, как отца или матери, что, в свою очередь, связано с незавершёнными ситуациями в его родительской семье, конфликтом с супругом/супругой и т. п.

Психотерапевт, со своей стороны, создаёт ситуацию, при которой клиент неизбежно усиливает челночные движения своего внутреннего внимания с центральной исполнительной сети (сознательных представлений) к дефолт-системе мозга (подсознательным переживаниям) и обратно. Причём это движение внутреннего внимания становится всё более фокусированным и целенаправленным (в обычной жизни мы, как правило, пытаемся как раз «отвлечься» от неприятных мыслей и переживаний, «стараемся об этом не думать»).

Психотерапевт же последовательно расспрашивает клиента о его жизни и его актуальных переживаниях, о том, что он чувствует в тех или иных обстоятельствах, как ведут себя с ним другие люди, какие между ними складываются отношения, в чём проявляется напряжение – обида, разочарование, тревога, презрение и т. д. То есть мы буквально заставляем рассеиваться тот туман, который скрывает действительную суть, фактический остов переживаний нашего клиента.

В результате всё больше и больше фактов, переживаний, мыслей и чувств, связанных с проблемной (незавершённой) ситуацией, оказываются выведены на свет сознания. Параллельно с этим мы помогаем нашему клиенту увидеть эти факты в другом свете – мы дополняем их психотерапевтическими интерпретациями, объективизируем его представления, добавляем контекст, который клиент по каким-то причинам не учитывает.

В конечном счёте всё это позволяет дефолт-системе клиента как бы обратным ходом (от сознания, центральной исполнительной сети) – в рамках всё того же челночного движения – вернуться к пересборке элементов, составляющих его внутреннее, подсознательное понимание «проблемы». И искусство психотерапии состоит как раз в том, чтобы помочь клиенту завершить гештальт не на уровне сознания, а глубже – на уровне его переживаний, бессознательных образов, не осознанных до конца желаний и мотивов.

Не психолог находит ответ на вопрос, с которым клиент обращается за помощью – его «ответ» не будет иметь практического значения, да и вряд ли окажется верным. Нет, его задача в том, чтобы посредством деликатных вмешательств, поддержки и своего рода навигации создать условия, которые помогут сложиться той комбинации элементов ситуации на уровне подсознания клиента, которая позволит ему ощутить, что «тот самый» гештальт наконец закрылся.

Таким образом, «незавершенные гештальты» – это не просто метафора, а нейрофизиологически активные, «горячие» точки в ДСМ, часто связанные с неразрешёнными конфликтами в социальных взаимодействиях (с представителями нашей «внутренней стаи», по Данбару). Эти незавершённые ситуации постоянно потребляют психическую энергию, создают фоновое напряжение и искажают восприятие настоящего.

Психотерапия, помогая клиенту идентифицировать и переосмыслить соответствующие ситуации, способствует их «закрытию» на нейронном уровне, что высвобождает ресурсы мозга и снижает внутреннее напряжение. Впрочем, психолог вряд ли сможет оказать такого рода квалифицированную помощь клиенту, если в его концептуальной модели психотерапии отсутствует глубинное понимание природы тех сил, что поддерживают огонь в печи подсознания. В следующей части этого руководства нам предстоит обратиться к психическим механизмам