Глава 19

Глава русского крыла ордена Святой Длани, брат Бризе, принялся разбираться со срочными делами в собственном кабинете. Эйфория после удачного визита в Австро-Венгрию постепенно сходила на нет, и вновь нужно было возвращаться к обязанностям: дел накопилось немало за время их отсутствия. Всё-таки едва ли не месяц русское крыло Ордена кошмарило австро-венгров за их неосмотрительную попытку забраться в чужой огород. Ячейка ордена брата Астерия и вовсе перестала существовать почти в полном составе. Таково было решение брата Бризе. В этом вопросе он был согласен с русами, которые декларировали одну простую истину: кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. То же самое он устроил в Буде и Пеште, бывших вотчиной брата Астерия.

Но меру в мести брат Бризе отлично знал, потому не решился дёргать тигра за усы и не устраивал диверсии на территории других иерархов. Его задачей было как минимум восстановить численность братьев собственного крыла, а в идеале — ещё и пополнить их за счет чужих астральных братьев. Задача была выполнена: суммарно на данный момент столичное крыло ордена включало в себя порядка четырехсот пятидесяти откормленных астральных братьев, а это уже был немалый ударный кулак. С таким кулаком уже можно было экспериментировать с созданием боевых конструктов, а не только подавляющих защитных. Однако практиковать подобное лучше всего за пределами столицы, дабы не привлекать к себе внимания.

Пока же брат Бризе разбирал срочные донесения и сводки, особенно из придворных кулуаров. Необходимо было разобраться, что он пропустил за период своей вынужденной командировки. При этом брат Бризе вынужден был признать, что в кои-то веки его интересы отчасти совпали с интересами императорского дома Пожарских, и те в отместку за столь наглое нападение поддержали русское крыло ордена: и переброской в Австро-Венгрию, и оружием, и какой-никакой магической поддержкой. В общем и целом, сотрудничать с империей оказалось очень даже выгодно. Это, конечно же, не значило, что брат Бризе отказался от собственной цели — со временем подняться на вершину властной иерархии империи. Но постепенно он приходил к выводу, что достигнуть этого можно и без свержения императорского дома. В Скандинавии доигрались. Империя распалась, но не на всех землях теперь Орден себя чувствует в безопасности. Был ли смысл в уничтожении огромной империи для того, чтобы править лишь малой ее частью, если можно было получить её всю?

Между тем в бумагах отыскалось очень много интересного. Так, среди прочего оказалось, что каким-то неимоверным чудом уже списанный род Угаровых вдруг обзавелся двумя архимагами. Причем удивителен был и первый, и второй случай. Если княгиня была лишена источника и стала инвалидом, то нынче она даже помолодела, что означало некое серьезное вмешательство, возможно, даже их Первостихии. Что же касается её правнука, того самого, который воспрепятствовал исполнению планов брата Астерия и имел астрального брата, как и все остальные представители ордена, то чем дальше наблюдал за судьбой этого аристократа брат Бризе, тем сильнее склонялся к мысли, что им нужно завести личное знакомство, как минимум, для того, чтобы изучить его случай подробнее. Как максимум, неплохо было бы сделать князя своим должником и привлечь в Орден, как боевую единицу. Ведь если у одного мага смог прижиться астральный брат и при этом не помешал достижению архимагического статуса, то, значит, и у других есть подобная возможность. Иметь в своей армии не только служащих братьев ордену, но и магов было бы идеальным сочетанием.

Между тем секретарь осторожно постучал в дверь кабинета и поинтересовался:

— Ваше святейшество, к вам посетитель.

— Кто? — оторвался взглядом от бумаг брат Бризе, не представляя, кто мог заявиться к нему, ведь докладов он не ждал.

— Брат Секстус, поверенный иерарха Ордена из Тосканы.

Брат Бризе быстро вспомнил все, что знал об этом юном представителе ордена из далекой южной страны. Молод, сильно моложе даже его, но, судя по всему, весьма удачлив и прогрессивен во взглядах, за что не сильно любим у себя на родине. Однако же учен и имеет некоторые преференции от старших иерархов, выполняя их поручения. Вот и всё, что вспомнилось об этом заметном в итальянском крыле представителе ордена.

— Зови, — отреагировал брат Бризе, думая: «Что же итальянцам понадобилось от русского крыла?»

В кабинет к брату Бризе вошел пружинистой походкой действительно сравнительно молодой человек, где-то в возрасте тридцати-тридцати пяти лет, с белокурыми вихрами и глазами небесно-голубого цвета.

«Ему пристало больше быть героем-любовником, чем братом ордена, — про себя подумал брат Бризе. — С другой стороны, обета безбрачия и целибата у нас никто не придерживается, одно другому не мешает».

Брат Бризе не стал стоя встречать гостя, ведь был старше рангом, однако же вполне приветливо обратился к тому, указывая на кресло напротив своего стола:

— Брат Секстус, рад видеть вас в наших далеких северных землях. Что заставило вас покинуть солнечных земли Тосканы?

— Ваше святейшество, меня привел вопрос личного характера, с которым я и хотел бы обратиться к вам.

— Слушаю.

— Эту синьору и её семейство я хотел бы отыскать по личным мотивам.

Перед братом Бризе лег карандашный набросок, весьма талантливый, с которого на него смотрела дерзким взглядом никто иная, как княгиня Угарова в расцвете своей женственной красоты.

После аудиенции у Махашуньяты я перенёсся прямиком к себе, чтобы едва ли не нос к носу столкнуться к Константином Платоновичем.

Тот, увидев у меня на руках полуобнажённую и окровавленную девицу, деловито сообщил:

— Княжна в отъезде, на месте только Мясников. Звать?

«Вот же непробиваемая натура», — восхитился я мысленно.

— Сперва я проведу собственные магические манипуляции, после пусть Мясников держит девицу в лекарском сне. В сознание не приводить без моего приказа.

Камердинер кивнул и удалился, чтобы не мешать.

Уложив пустотницу себе на постель, я приложил руки к её вискам… а в следующее мгновение по глазам ударил яркий свет. После полумрака собственной спальни я обнаружил себя внутри какой-то лаборатории. Вокруг, сколько хватало глаз, располагались всевозможные манипуляторы, знакомые и не очень инструменты и, что не менее важно, операционные столы с креплениями — как металлическими, так и кожаными. Кандалы и ремни были самого разного размера: не только на человека и тварей поменьше, но и на кого-то явно страдающего гигантизмом.

Над головой мерцал стеклянный купол, состоящий из множества секторов, словно арбуз, порезанный на дольки. А чуть в стороне, словно в другом отсеке, за стеклянной перегородкой слышались приглушённые голоса.

Я попробовал сдвинуться с места, но ничего не вышло. Кажется, этот страх мне придётся просмотреть и прожить от первого лица. Судя по запахам реагентов и алхимии, я был где-то в операционной. Руки, ноги и торс в нескольких местах перетягивали не то железные, не то кожаные ремни. Даже голову, суки, и ту зафиксировали, чтобы пустотница могла смотреть исключительно в закатное небо.

Голоса приближались, один что-то выговаривал другому. Спустя минуту говорившие вплотную подошли ко мне. То существо, которое пыталось умыкнуть к себе Клима и которое я видел в воспоминаниях старейшин Волошиных, сейчас сверлило меня подозрительным взглядом, но льющиеся из глаз пустотницы слёзы и сбивчивые мольбы на нескольких языках не убивать её, видимо, позволили скрыть моё подсматривание за происходящим.

Кхимару в человеческом обличье проводил последние проверки ремней и манипуляторов перед началом операции, никак не реагируя на мольбы девицы. Мне он показался худым, сгорбленным стариком, во всём подчиняющимся убийце деда Ингвара. От уверенного в себе химеролога-полубога, который создавал армии и был прародителем нескольких народов, не осталось и следа. Вместо этого я видел отстранённое спокойствие, абсолютно безжизненный взгляд, механические действия в ответ на требования существа. Такое ощущение, будто его подчинили, и сейчас передо мной был не Кхимару, а марионетка. Ведь даже когда Атикая влиял на Кхимару, одна из голов всё-таки реагировала по-своему и имела возможность проявить собственную личность. Здесь же подобного не наблюдалось.

А между тем над операционным столом появилось некое мерцающее поле, которое в магическом спектре соответствовало чему-то вроде пустотного пятна без магии, как на Алаиде, только здесь оно было крохотным, размером с операционный стол.

— Да не тяни ты туда руки! Ещё не хватало, чтобы тебя заодно выкачало, — отдавало приказы существо. — Используй манипуляторы, вскроешь ей грудину и вынешь оттуда источник. Смотри только, чтобы сам не опустошился.

— Манипуляторы не сделают точный надрез. Это будет пытка. Если мы не хотим повредить источник и оставить в живых донора, следует делать всё руками, — послышался безжизненный сухой голос Кхимару. — Мы всегда придерживались принципа наименьшего страдания.

Говоривших пустотница не видела, слова понимала с пятого на десятое, от этого ей было ещё страшнее.

— Мне плевать, будет она страдать или нет. Она — мой ключ к свободе, а ты мне опустошенный и даром не нужен. Ты должен и дальше выполнять свою миссию. У тебя ещё очередь на месяц вперёд расписана исправлять мои оплошности, а ты прохлаждаться без сил собрался. Ещё раз услышу от тебя возмущение либо возражение, уложу твою зазнобу на соседний стол и творчески подойду к её изменениям.

Лишь сейчас голос Кхимару изменился. Спокойствие и отстранённость дали трещину:

— Кто ты и куда дел моего отца? Ты же всегда защищал людей, а сейчас стремишься причинить ей максимальное зло и боль. Где тот Тадж, которого мы взяли за основу для своей морали? Где тот Тадж, которого мы уважали и на которого хотели быть похожими? Что за тварь заняла место моего отца? Где тот Тадж, основной чертой которого были надежда и человечность?

— Не тебе рассуждать о моей человечности и надежде. Сам ты лишь пародия на человека, хоть иногда и слишком сильно проникаешься чувствами к ним. Прав был Атикая, когда сказал, что ты чересчур уподобляешься слабым из-за своей созидательной жалости. Я тоже был таким. Сколько у меня было попыток, сколько раз я пытался подтолкнуть их, направить в нужном направлении, давал знания, обучал. И что же? Раз за разом мы всё равно возвращаемся к тому же. В этом грёбаном мире ничего не меняется. Цивилизации развиваются, достигают пика — и низвергаются в прах. Люди веками едва ли не взлетают в небо, а после вновь начинают с копьями охотиться на хищников, а то и на себе подобных. Учёные люди сперва становятся самыми ценными членами общества, а после — самыми бесполезными. Кого защищать? Кого ты предлагаешь мне защищать? Лгунов, лицемеров, жадных до власти и ресурсов? Уж не знаю, за какие грехи, но этот мир… весь этот проклятый мир стал моей тюрьмой. И если веками, тысячелетиями, сотнями тысяч лет я жил в одной парадигме, я жил надеждой, надеялся, что что-то изменится, то сейчас, раз уж я веками и тысяселетиями живу во временной петле с минимальными отклонениями, просто хочу попробовать иной путь. И пусть этот путь не оставит камня на камне от нынешней цивилизации — мне плевать. Всё равно придут новые, и их я вновь подниму к вершинам разума и развития.

— Ты безумен, — констатировал Кхимару. — Ты отрёкся от всего, что было нам дорого. Ты решил превратить весь мир в одну большую лабораторию. Если тебе не жаль жизни одного человека, то что уж говорить о других?

— Да, не жаль! Мне не жаль её жизни, люди гибнут сотнями и тысячами. Я за свою жизнь видел столько смертей, что жизнь одного для меня ничего не значит. Они лишь черви под моими ногами. Мне не жаль и ваших жизней. Вы всё равно переродитесь, уж такими я вас создал. Мне даже своей собственной жизни не жаль. Я бы с радостью отдал её тому, кто смог бы её забрать, чтобы прекратить это всё. Поэтому не думай, что я делаю это из жестокости.

Кхимару отступил на шаг от операционного стола, выйдя из моего поля зрения:

— Я не буду этого делать.

Тадж, вдруг расхохоталась:

— Будешь! Ещё как будешь! И не только это. Забыл о нашей связи? Что прикажу, то и сделаешь. А сейчас возьми этот демонов манипулятор и вскрой ей грудину.

В ответ послышалось твёрдое, тихое, но уверенное:

— Нет.

— Что ж, ты сам напросился.

В поле зрения замелькали алые жгуты. Один из них коснулся неизвестного приспособления, похожего на деревенский журавль у колодца, на конце которого был прозрачный кристалл, отбрасывающий множество световых бликов в закатных лучах солнца. Кристалл опустился в солнечное сплетение пустотницы и мы с ней окунулись в ад.

Твою мать! Даже понимая, что это не мои ощущения, я всё равно теперь представлял, что пережила бабушка на алтаре у первожреца Пустоты. Сука, если бы не угробил его раньше, сейчас бы не стал спешить, а растянул «удовольствие», позволив тому насладиться сполна такими же ощущениями.

А между тем, кристалл без лишней аккуратности вспорол грудь пустотницы. Тут же другой манипулятор, похожий на щипцы или тиски с четырьмя лепестками, вгрызся в кровавую юшку и выдрал магическое средоточие.

Пустотница на операционном столе орала так, что кажется сорвала голос. Ещё бы, на живую получить такую операцию. Кхимару сжимал кулаки и с ненавистью взирал на Таджа, но отчего-то совершенно ничего не предпринимал. Неужели действительно связь создателя с его творением имела подобную силу? А ведь выходило, что и химеры не могли сопротивляться моим приказам, имея такую же рабскую зависимость, полностью отменяющую понятие собственной воли.

В следующий момент что-то пошло не так. До того, как манипулятор со средоточием вышел за пределы безмагической зоны, Кхимару сменил ипостась. Передо мной предстал трёхголовый змей о четырёх лапах-руках и двух мощных ногах-лапах, с огромным хвостом-жалом и кожистыми крыльями. Одна из его лап выхватила из паза в ближайшем столе с магическими средоточиями один из кристаллов и тут же вогнала его в грудь девушке. Следом другая рука перехватила в безмагической зоне средоточие пустотницы и тут же вогнала его себе в грудь.

Какого хера здесь вообще происходит?

Послышалось шипение.

— Ах ты сучонок! Я тебя уничтожу, потом возрожу, заставлю настрогать детей, а после кого-то из них заставлю прикончить тебя! Чтобы ты знал, что такое предательство! — взорвался Тадж. — Девасуни, тащи сюда девку! Будем твоему брату подростковую дурь из голов выбивать!

Похоже, не я один был впечатлён неожиданным неповиновением.

— Девасуни, во имя всего, что мы пережили, не вмешивайся! — отчеканил Кхимару кому-то.

«Боги, как же неудобно не видеть всей картины, находясь в таком ограниченном положении…» — мелькнула сквозь океан боли запоздалая мысль.

— Твой сын воспротивился приказу, — с холодной яростью продолжил говорить Кхимару. — А ты не подумал, почему я смог это сделать? Всё потому, что от первоначального Таджа, создавшего нас, осталась одна десятая часть, а то и меньше. Ты уже не тот. Ты уже не наш создатель. Мы не обязаны тебе подчиняться. Решив уничтожить людей, ты стал на одну ступень с Махашуньятой. Ты стал нашим врагом!

Время разговоров закончилось. Два древних сильнейших существа вступили в бой.

Лаборатория разлеталась вдребезги. Магические кристаллы, реагенты, манипуляторы, средоточия — всё смешалось в кровавом хаосе. Повсюду лилась кровь, летела чешуя, видны были куски костей, шипов. Валялись оторванные жгуты, присоски и хитиновые крылья. Удар — и алые щупальца впиваются в грудь Кхимару, вырывая куски плоти. Ответный удар — и каменный хвост пробивает хитиновый панцирь Таджа. Но в какой-то момент Кхимару начал проигрывать. То ли вбитое в грудь пустотное средоточие дало о себе знать, высасывая его жизненную и магическую силу, то ли Тадж был действительно кратно сильнее своего сына.

Факт остаётся фактом. В какой-то момент Кхимару с отцом сплелись в тугой клубок. Слышался страшный треск хитина, костей, панцирей… А после я услышал звук плевка и лишь один голос:

— И чего ты добился своим глупым подростковым бунтом? Идиот, — прошипел Тадж. — Ищейка всё равно найдёт мне нового пустотника. А смерть этой ты своей выходкой сам и спровоцировал. Я же не изверг. Я за естественный отбор. Пережила бы операцию, окунул бы её в источник и отправил восвояси. А ты… сделал только хуже. Воткнул девчонке, что первое под руку попалось. Спровоцировал меня искать ещё одного пустотника. А сам поводок не сбросил, и только хуже сделал.

Тадж ушёл.

Я же начал ощущать всю прелесть бесконтрольных частичных оборотов, спровоцированных магическим средоточием деда Ингвара. И в этот момент в разгромленную лабораторию вошёл кто-то ещё. Сперва я думал, от это Тадж вернулся, но проходящий мимо меня юноша никак не походил на Таджа. К тому же, на плече у него висела никто иная, как Инари.

Я тихо выругался. Вот кем Тадж угрожал Кхимару, оказывается. А между тем бесконтрольные обороты имели и кое-какие полезные последствия. Они растянули часть ремней, позволив мне хотя бы чуть повернуть голову и сменить угол зрения.

Неизвестный юноша, уложив Инари рядом с поверженным химерологом, осторожно стёр кровь с одной из голов брата и поцокал языком:

— Ну вот зачем ты так, брат? Ты же знаешь, что нам его не победить. А теперь он тебя добьёт, возродит и будет держать в чёрном теле. И умереть не даст, потому что ты ему нужен для работы, и воспитывать будет, чтобы ты вновь не взбунтовался. А ведь он заставит тебя самостоятельно твою же восточницу на опыты пустить. И кому ты сделал лучше?

Кхимару, казалось бы, поверженный и больше похожий на единую груду мяса, костей и чешуи, попытался на полуразорванных крыльях приподняться. Все три его головы взирали на брата с такой обречённостью, что даже мне стало не по себе.

— Надеюсь, ты меня простишь и когда-то поймёшь, — прохрипел он.

Хвост с каменным наконечником взметнулся и пробил череп юноши насквозь, войдя через затылок и выйдя через одну из глазниц. Ищейка ещё несколько секунд ошалело взирал здоровым глазом на брата, попытался дёрнуться, чем сделал только хуже. Кхимару вырвал хвост и продублировал удар, выбив и второй глаз.

Рядом с сгустился сизый туман, через который вываливались твари, уже однажды виденные мною в пирамиде близ Керчи. Подчиняясь неслышным приказам, они споро освободили тело пустотницы от ремней, заодно прихватив и бесчувственную Инари.

Последнее, что я видел, как Кхимару снял что-то с тела брата и зацепил за волочившийся хвост кицунэ, а сам полил себя и убитого какой-то алхимией, от которой органика на глазах распадалась в прах.

Что ж логично, если привязка работала на тело, а не на душу, то убить себя и брата, чтобы вывести из-под влияния отца было разумным решением. А уж наличие рядом источника жизни и вовсе делало задачу нетривиальной, заставляя уничтожать и тела с гарантией от восстановления и оживления. Но кошмар пустотницы не ответил на последний вопрос. Как она вместо пирамиды Кхимару оказалась на мысе Нордкин?

Ответом стал серебристый смерч, вырвавшийся из груди девицы на границе входа в теневой коридор, а после меня попросту выкинуло из сна.