Глава 15

Кхимару пересёк границу тюрьмы, которая одновременно означала границу его собственного дома, места, где он раз от разу возрождался, воевал, творил, жил, любил, горевал. Место, где его всегда ждал отец. Каким бы древним сам себя Кхимару ни чувствовал, но отец у него всё-таки был. Таджа он считал всегда пусть и не идеальным, но образцом во всём. Тадж веками, тысячелетиями защищал людей, учил их, наблюдая за их ошибками, раз от раза повторяющимися, но не терял надежды в человечество, направляя его развитие и даруя через своих детей магию, ремёсла, искусства.

Что должно было произойти с разумом их отца, чтобы он изменил сам себе, Кхимару не знал и не понимал, но искренне надеялся, что Шула Вахини ошиблась. И пусть Великий Погонщик перестраховывался, пусть он оставил для себя лазейку, но он истово верил всё же, что отец не мог измениться так сильно за те века и тысячелетия, пока сам Кхимару спал в собственном саркофаге. А потому в душе созидателя, созданного Таджем по своему образу и подобию, зрела надежда — неискоренимая и неуничтожимая. Та самая, которая заставляла Таджа раз от разу всё начинать вновь, и которая была передана вместе с душой Кхимару.

Он уже видел растёкшийся изумрудной каплей оазис вокруг источника Жизни и купол отцовской лаборатории с сегментарным строением, похожим на лепестки лотоса. Чувствовал впереди едва слышимый отклик своего творца, но не видел его. Однако вопрос коснулся его сущности прежде, чем Кхимару заметил алые ленты-жгуты, выстрелившие в небо сквозь песок и опутывающие демона. Живые путы не просто заставили Великого погонщика насильно приземлиться на песок у оазиса, нет. Они с силой приложили его о парочку барханов, волоком подтянув к кромке воды.

— А ты не торопился, — раздался изменившийся до неузнаваемости некогда родной голос. — Что же заставило Великого Погонщика медлить, а не откликнуться на зов своего творца, отца и вдохновителя?

Вопрос звучал шипящим, свистящим стрекотом, перемешанным с человеческой речью. Было в нём столько язвительности, что Кхимару невольно поморщился. Великий Погонщик не сопротивлялся жгутам. Да и смысл сопротивляться, если с существом, что крепко тебя держит, их связывала подчинительная связь совершенно иного толка? Первые двенадцать соратников Таджа были не просто плоть от его плоти и кровь от крови. Они были средоточием его чувств, сил, страхов, кошмаров и борьбы. Они не могли ослушаться или предать.

— Последний бой для меня завершился очень вдалеке отсюда. Пришлось восстанавливаться, услышав твой призыв, и добираться через полмира, — сообщил, ни словом не соврав, Кхимару своему Таджу.

— И ведь не врёт же, паскудник. Не договаривает, но не врёт, — расхохотался Тадж, наконец-то полностью появляясь из золотящихся магией жизни вод источника. — Ну как? Как тебе мой новый облик?

Существо крутилось, демонстрируя огромные крылья, которым бы позавидовал даже сам Кхимару, демонстрируя собственные педипальпы, жгуты, хитиновую броню.

— Хорош?

Кхимару же опешил. Для него Тадж всегда был человеком. Да, он, конечно же, вносил в себя некоторые изменения, проводя эксперименты, но основа всегда оставалась человеческой. Он гордился своим человеческим происхождением и стержнем, что позволял ему сопротивляться Махашуньяте.

Что должно было произойти, чтобы их отец полностью сменил видовую принадлежность? Ответа у Кхимару не было, потому он дипломатично ответил:

— Не мне оценивать решения отца и творца! — склонил он все три головы в поклоне, что сделать лежа оплетённым в кокон щупалец на спине было довольно сложно. — Ты звал, и я пришёл. Неужто забили барабаны войны? Неужто Махашуньята вновь поднимает свои полчища против людей?

Видно было, что почтительность Кхимару доставила удовольствие Таджу, но звук имени старого врага стал раздражителем, что и все перерождения до того.

— Махашуньята — это старая стерва, да-да. Она никогда не сдаётся, — расхохотался Тадж. — Но вижу, ты не оценил моего преображения. Ну, да боги с ним. Это не столь важно. Важно то, что Ищейка отозвался раньше тебя, поэтому на задание отправился он. Ты же останешься пока что со мной и займёшься тем, что у тебя лучше всего получается: будешь творить. А когда Ищейка принесёт искомый ингредиент, мы с тобой как раз-таки доведём до ума моих генералов и сами сковырнём защиту, на время ослабив прутья моей тюрьмы. Так что переставай отлёживаться. Пойдём в лабораторию, для тебя появилась работа. И да, смени ипостась на более компактную. Вдвоём с нашими габаритами будем друг другу мешаться.

Кхимару склонил все три головы в почтительном поклоне и дождался, пока его отпустят алые жгуты с присосками, хищно ощупывавшими его в момент изменившееся тело на предмет разбора на ингредиенты. Они будто с Таджем поменялись ролями. Теперь Великий Погонщик чувствовал себя большим человеком, чем его создатель.

Внутри отчего дома всё было как раньше: те же лабораторные столы, те же схематические рисунки новых существ, придуманных Таджем и создаваемых в различных конфигурациях, те же части тел всевозможных существ, заложенные в пустотные контейнеры для того, чтобы они не подпадали под процессы гниения и распада. Всё было также, кроме одного. Часть лаборатории Таджа была полностью отведена под элементы, которые сам Кхимару надеялся никогда не увидеть в руках своего создателя. Однако же вынужден был признать, что его надежды не оправдались: треть лаборатории была отделена под магические средоточия, вынутые из магов — людей, а возможно, и не только людей, — классифицированные, подписанные и отчасти уже опустошённые.

— Пойдём, опробуем новую схему работы. Пока ты отсыпался, у меня здесь один вариатор появился, пока ещё работает. Я думаю, тебе понравится. Там фантазия… закачаешься. У меня на половину из того, что он создаёт, мозги набекрень сворачивает. Без подсчётов совместимости, без источника магии жизни, спонтанно! Только успевай записывать.

Подойдя к столу, Кхимару взглянул на указанное магическое средоточие и с максимально безразличным выражением лица прочитал надпись: «Архимаг Хаоса. Химеролог. Ингвар Утгард».

Из столицы я отправлялся курьерским военным дирижаблем прямиком в Мурманск. Именно такие дирижабли ещё вчера разослали за представителями северных кланов, призывая их на службу. Я же должен был покинуть территорию вероятного вмешательства как можно раньше. До Мурманска лететь предстояло чуть менее суток, в зависимости от погодных условий, от пятнадцати до двадцати часов. Это время я предполагал самым бессовестным образом проспать. А всё потому, что ночь перед вылетом мне снилась какая-то муть, больше похожая то ли на бред, то ли на кошмары: то я будто бы смотрел глазами Инари, как она раболепно выполняет любые приказы Кхимару, словно самая настоящая рабыня, отчасти напоминая покорность Алисы Тенишевой в гробнице. Надо же, как наложилось одно на другое.

То снился серебристый саркофаг с лицом Эсрай, раскачивающийся на чёрных лианах, словно спящая царевна из сказки в хрустальном гробу, под тихие мелодичные колыбельные в исполнении альбионского хора ушастых мальчиков-зайчиков:

'Спи моя гадость, усни!

В Альбионе погасли огни,

Твои мужья на полках лежат,

Москиты над ними жужжат!

С эльфиков капает кровь,

Пахнет протухшей эльфой,

Спи моя гадость, усни!

Духом покорным стань ты!'

Эсрай сменила резня во дворце, отчасти напоминающем восточный, то ли арабский, то ли индийский. Белоснежные мраморные луковицы башен, озарённые багровыми бликами заката, соперничали с реками крови, окрасившими фонтаны и бассейны гаремного сада. Повсюду слышались крики, слёзы, стоны, мольбы. Все резали всех, пока одна из каменных башен не разлетелась на куски и оттуда не вылезла моя старая знакомая кобра, однажды нападавшая на меня у крипты Пожарских в Кремле. На этом сон оборвался.

Это только то, что я запомнил из ночных кошмаров. В общем, то ли от переизбытка впечатлений, то ли ещё от чего, но снилась мне какая-то херь.

Потому поднялся я ни свет ни заря, и к шести утра уже был на лётном поле, экипировавшись для зимнего одиночного похода. То, что он будет ни разу не одиночным, остальным знать было не положено, а для представителей Савельева я всё равно должен был путешествовать инкогнито.

На борт дирижабля поднимался Юрий Викторович Гаров, внештатный сотрудник ОМЧС. Предъявив допуск, подписанный лично Савельевым, я проследовал в пассажирский отсек, отделённый от грузового всего лишь небольшой переборкой. Вместе со мной на крайний север отправлялось ещё трое пассажиров, которые тоже не заставили себя ждать: молчаливые, бородатые, в тулупах, с вещмешками под креслами. Они кивками поздоровались и, пристегнувшись ремнями, тут же вырубились. Я просканировал на всякий случай их ауры — хотя и не ждал от Савельева какой-либо подставы, — и успокоился: все трое были простецами без каких-либо магических сил.

Спустя полчаса погрузки и последних приготовлений дирижабль мягко поднялся в воздух и отправил меня в сторону родных земель.

От Мурманска до нужной мне точки, в принципе, было не так далеко — порядка трёхсот-четырёхсот километров, и полётное время на Горе составило бы что-то около светового дня. Но с учётом того, что в Мурманске мы приземлились уже после захода солнца, отправляться куда-либо ночью я не стал. И вовсе не потому, что чего-либо опасался, — нет уж. Скорее, предполагал использовать Гора не на всём пути нашего перемещения. В конце концов, поддержание целостности химеры может и не жрало мой резерв так люто, как раньше, однако же была у меня мысль на безлюдных просторах севера попробовать ещё один вариант перемещений. А для этого мне необходима была ясная погода — может, не солнечная, но с учётом зрения Гора светового дня должно было хватить.

Пока что я снял самый обычный номер в гостинице «Северный путь», сытно поужинал настоящей едой и отправился отсыпаться. Казалось бы, выспаться я должен был ещё в дирижабле, однако там такого счастья не случилось.

С учётом того, что пока мы были в полёте, представители наших северных кланов, видимо, всё-таки взялись за создание погодно-климатической аномалии на Балтике, в пути наш бедный курьерский дирижабль милосердно трясло и бросало, едва ли не как щепку в водовороте воздушных течений, резко меняющих своё направление. И хоть капитан очень старался не сбиться с курса, само путешествие наше продлилось вместо предполагаемых пятнадцати часов все двадцать, ибо некоторые атмосферные фронты проще было обойти, чем пытаться пройти над ними либо под ними. Когда за работу брались на таком огромном участке территории, аукалось это везде вокруг, а не только на Балтике. Так что, почувствовав себя внутри дирижабля словно белок в миксере, я с радостью воспользовался возможностью отоспаться перед дорогой.

На этот раз восточные перевороты мне не снились, как и нездоровые отношения между Кхимару и Инари. Зато снилось, будто бы я увяз в некой паутине — липкой, отвратительной и разъедающей кожу. Она пробиралась серебристыми нитями внутрь тела, пытаясь проникнуть всё глубже, но организм отчаянно сопротивлялся, не давая ей такой возможности. А ещё она забивала все органы чувств, лишая даже ориентации в пространстве: непонятно было, не то я парю в воздухе, не то плыву, не то лежу в сырой земле. И было это настолько отвратное чувство, от которого начинала кружиться голова и хотелось вывернуть наизнанку всё съеденное когда-либо, включая и магическую отраву, которой меня, видимо, пытались не то переварить, не то отравить.

Проснулся я с пульсирующей головной болью и даже, казалось бы, головокружением. Во рту же и вовсе был привкус, как будто я похлебал водицы из какой-нибудь застоявшейся болотной лужицы. Просканировав собственный организм, пришёл к выводу, что никаких изменений либо отравлений нет, но странные сны мне в высшей степени не понравились.

— Братцы-демоны, а ну-ка делитесь впечатлениями, — обратился я к Кродхану и Малявану, принимая холодный душ и вымывая всю дурь из тела и из мозгов, — что бы это такое могло быть? Проклятие? Пророческий дар открывается? Обычные кошмары? Или ещё какие варианты предложите?

— Пока, если честно, создаётся впечатление, что ты ревнуешь двух любовниц, состоявшуюся и не очень, и желаешь утопить одного не в меру ретивого родственничка в собственной кровище, — со смешком отозвался Кродхан.

— Влияния постороннего я не вижу, — добавил Маляван, — но в целом согласен с братом. Только к гарему еще бы добавил Алису и магичку крови, уж больно хороши!

— Тьфу на вас, кобели демонические! — заржал я, немного успокаиваясь, раз ничего страшного демоны в кошмарах не рассмотрели. — Вот теперь верю, что тела почти восстановились. Сразу на баб потянуло!

Из города выбирался в районе девяти утра. Солнце вставало здесь поздно, всё же вскоре уже должна была начаться полярная ночь.

Накинув на себя и на Гора отвод глаз, я отправился по воздуху в сторону Китовского — первого ориентира на пути моего следования. По картам, полученным и изученным перед отправкой сюда, я знал, что мне следует двигаться почти вдоль береговой линии, чтобы ориентироваться на несколько русских рыболовных поселений, где вёлся китовый промысел в Мотовском заливе. Дальше мне ориентиром служила Печенгская губа и посёлок в устье реки Печенги. Здесь русские территории заканчивались. Следующим пунктом вдоль береговой линии должен был стать уже норвежский Киркенес, дальше — перелёт через фьорд, Варангер, как-то так. И уж после следующей остановкой был Берлевог, и только потом — перелёт через очередной фьорд и наши родовые владения. Таким образом, часть пути — практически треть — я проделывал над нашими территориями, а две трети — уже над голландско-норвежскими (смотря кому сейчас считать их принадлежность). Если над нашими я мог особенно не прятаться, но предпочитал всё же путешествовать под отводом глаз, то на территории норвежцев мне уж приходилось бы действовать более скрытно.

Однако же, пока я удалился на Горе от Мурманска на приличное расстояние — что-то около получаса лёта, — а после принялся чуть снижаться, разглядывая в подробностях территорию под собой.

— Что высматриваешь? — услышал я заинтересованный голос химеры. — Помочь?

— Вот хочу попробовать один интересный способ перемещаться.

— Какой? — поинтересовалось моё творение, чуть повернув ко мне голову. Поскольку химера моя обладала сознанием, ей гораздо приятнее было общаться, поглядывая в мою сторону, практически как человеку.

— А вот такой.

Я открыл перед нами портал, конечной точкой которого постарался привязать находящуюся в километрах десяти от нас приметную скалистую возвышенность, на которой торчала одинокая сосна — обледеневшая, покорёженная ветрами с моря, но всё ещё не сдавшаяся. Портал открылся, и, влетев в него, Гор тут же едва не вписался в ту самую сосну.

— Млять! — выругался он. — Предупреждать же надо!

Однако же вовремя успел сманеврировать. Не теряя скорости, он продолжил движение и принялся оглядываться по сторонам, о чём-то напряжённо размышляя. Спустя пять минут полёта в тишине, он заговорил:

— Так… И это сколько мы портальным скачком сэкономили?

— Ну, навскидку километров десять-двенадцать, — прикинул я.

— Слушай, а ведь неплохо. Экономия сил и времени какая… А давай следующую точку привязки определять вместе.

Очень скоро мы опытным путём определили, что виденные мною ориентиры были менее подробными, чем химерой, и мы с Гором выработали следующую тактику.

— Значит, так: я выбираю ориентир, разглядываю его досконально, передаю тебе образ. Ты открываешь портал с точкой привязки на него. У меня всё равно зрение чуть получше, чем у тебя. И я буду точно знать, что на выходе, чтобы маневрировать и не считать мордой сосны.

Как ни странно, но вариант оказался рабочий: Гор находил ориентиры, передавал их образы, я открывал портал, и мы проскакивали очередные пять, десять, а иногда и пятнадцать километров за раз. Правда, далеко не всегда удавалось найти те самые ориентиры, достаточно приметные, чтобы не выплюнуться где-нибудь в неизведанном месте. Ведь для того, чтобы точно открыть портал, должна была быть яркая, необычная и несвойственная другому месту деталь. А то однажды мы с Гором слегка погорячились и вдруг оказались… практически над куском льдины, но посреди Баренцева моря.

— Упс, — пришло от Гора.

— Вот тебе и «упс»! — матюгнулся я. — В следующий раз выбирай что-то приметнее.

— Понял. Не дурак — дурак бы не понял, — хмыкнул Гор и передал мне образ предыдущей точки выхода для возврата.

Рассчитывая добраться до родовых земель Утгардов за световой день, мы не учли один момент: световой день на местной широте значительно короче осенью. А потому, хоть мы и использовали портальные скачки, всё равно за местный световой день умудрились пройти исключительно до норвежского Киркенеса. Дальше я предложил Гору два варианта:

— Судя по твоему состоянию, у нас есть два пути. Первый: остаёмся ночевать где-нибудь здесь и при свете дня продолжаем делать наши скачки. Но на территории страны-противника обнаружить себя не хотелось бы. И второй вариант: по темноте можем перелететь в Вадсё через фьорд — там вряд ли мы ошибёмся. Не так много на той стороне норвежских поселений, к какому-нибудь да прибьёмся. А дальше заночуем уже там и сделаем последний рывок при свете дня.

Гор думал несколько минут, определяясь с выбором:

— Ты знаешь, если порталами прыгать не получится, то мне кажется, лучше всё-таки лететь по темноте, где нас особо никто не будет ждать и искать. И к утру, глядишь, будем на месте, там отдохну внутри твоего Ничто. Не сказать, чтобы я устал. Если у тебя с резервом всё в порядке, то, думаю, есть смысл лететь.

— Ну, как знаешь, я в принципе не против, — согласился я. — По дороге если что алхимией заправлюсь на ходу, так что проблем быть не должно. Вот только ещё погода внушает определённые опасения.

И правда, если до этого днём мы летели по почти ясной погоде, то к вечеру повалил хлопьями снег. Температура и так качалась, словно на маятнике, от +2 градусов до −5 и обратно в течение дня. Поэтому снег был вполне ожидаемой погодной реакцией на такие скачки температур.

— У тебя как, не возникло желания переждать эту дрянную погоду в тепле и уюте?

— А ты уверен, что она завтра не станет хуже? — вопросом на вопрос ответил Гор.

И я вынужден был с ним согласиться. Откуда-то пришло понимание, что тихий снег, падающий хлопьями, — это далеко не самая плохая ситуация на севере. Гораздо хуже, если бы началась метель, напрочь сбивающая все ориентиры. Поэтому отчасти я склонен был согласиться с Гором: лучше перелететь над фьордом по такой погоде, чтобы не сбиться с курса ночью. Тем более что ночью в человеческих поселениях всегда работает артефакторное освещение. С такими ориентирами было больше шансов не сбиться с пути. В то время как днём города и посёлки рыбацкие могли попросту сливаться с местностью под выпавшим свежим снегом.

К моменту, когда мы с Гором пересекли Варангер-фьорд и увидели под собой огни Вадсё, мне уже было понятно, что мы ни черта не полетим напрямик через норвежские земли. Ибо если бы не мерцающие артефакторные огни, хрен бы мы вообще рассмотрели белый рыбацкий посёлок на фоне свежевыпавшего белого снега. А потому, здраво подумав, я решил несколько изменить маршрут и отправиться вдоль побережья фьорда, поскольку там виднелись огоньки других деревушек. Судя по карте, фьорд практически выходил к реке Тане, вдоль которой можно было добраться до ещё одного норвежского фьорда, и уже оттуда рукой было подать до нужного нам мыса.

— Ну, как рукой подать… — от этих мыслей Гор только фыркнул. — Кому рукой, а кому крыльями махать и махать.

Но всё же мы решили, что если перелёт ему дастся тяжело, то остановимся в устье реки Таны, где она сливается с очередным фьордом Баренцева моря.

Погодка была откровенно дрянная — про такую говорят, что в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Мы же с Гором двигались к собственной цели, тихо матерясь, но не сворачивая. Чтобы не скучать, я пересказывал Гору бестиарий, изучаемый нами в академии, поскольку одним из предметов у нас были основы ресурсной экономики, а именно — самые дорогие алхимические ресурсы животного и растительного происхождения, произраставшие в тех или иных странах.

Поскольку Скандинавия была нашим ближайшим соседом, а Финляндия отошла нам в результате всем известных событий, нам втолковывали информацию по местным северным эндемикам — как животного, так и растительного происхождения, — чтобы в случае чего мы не прошли мимо чего-то этакого, решив, что это мох бесполезный. Вот и сейчас я травил байки, рассказывая Гору о местном видовом алхимическом разнообразии, которое стараниями наших преподавателей не ограничивалось стандартным набором «олени, ягель, морошка».

Гору довольно скоро про всякие цветочки-лепесточки слушать надоело, и он задал вполне закономерный вопрос:

— Ну а кто находился на вершине магической пищевой цепочки здесь, в древности? Кто тут был самый-самый, кто нагибал всех, требовал дань и жрал рыцарей, колупая их мечами в зубах словно зубочистками?

— О-о, — я хмыкнул. — К таковым относились ледяные драконы, якобы от которых пошла погибшая династия Исдракенов, и ледяные виверны. Отымели ли представители виверн кого-нибудь из человеческих женщин, породив свой собственный человеческий магический род, я не в курсе. Но поговаривают, что, в отличие от драконов, ледяные виверны ещё сохранились. Они покрупнее обычных известных нам тварей, хорошо отожрались на морских львах и тюленях. Могут и оленями закусить. Правда, последний раз их лет двести назад встречали на одиноких скалистых островах где-то за архипелагом Шпицбергена, далеко находящихся от обжитых людьми мест. Так что чисто гипотетически вряд ли мы кого-нибудь здесь встретим. Ах да, были ещё ледяные рухи, те всё-таки ещё встречаются, но находятся под человеческой защитой. Их прям на острове Раух разводят под нужды алхимии.

За разговорами мы практически добрались вдоль реки Таны до устья глубоко врезающегося в ледяные скалистые берега фьорда. Впереди уже едва маячили магические огни очередного норвежского поселения — на сей раз достаточно крупного, — когда я принял решение снижаться и всё же дать Гору отдохнуть.

Последние полчаса тот уже даже не язвил и задавал уточняющих вопросов, что было для меня звоночком.

Мы медленно заложили вираж над городом, выбирая район понеприметней для приземления. Только таких в городе сейчас не было. Мы едва успели снизиться, как над нами вспыхнул защитный купол, а по ушам ударила какофония звуков. Тревожно бил набат на городской ратуше, надрывалась система оповещения о каком-то нападении и требовании укрыться в зданиях и задраить ставни от угрозы. На улицах кричали люди, ломясь в ближайшие двери домов, торговых лавок. В небо били лучи огромных магических прожекторов, пытавшихся выцепить в небе что-то опасное, кроме нас. Гору приходилось неслабо маневрировать, чтобы не вляпаться в такой засвет.

— Что же они такое в небе высматривают?

— Лишь бы не нас, — фыркнул Гор, пытаясь уйти от очередного луча рефлекторно.

Пусть мы находились под отводом глаз, но он был всё-таки пассивным заклинанием, не рассчитанным на перебарывание усиленного внимания. А жители местного городка сейчас были неизвестно чем взбудоражены, пристально вглядываясь в заснеженное небо лучи магических прожекторов. Я уж и пожалел, что принял решение остановиться здесь, заночевать, и хотел было сказать Гору, чтобы он приземлялся в одной из тёмных подворотен, как вдруг спину мне и Гору обожгло ледяное пламя, разом обратившее нас в одну огромную неподвижную ледяную статую всадника на химере. И мы камнем рухнули вниз. Секундой позже мой замерзающий разум расслышал крик двух демонов сразу:

— Виверны!