— И как ты себе это представляешь? — спросил я.

— Мне еще раз объяснить тебе принцип?

— Нет, принцип я уловил.

Ирония была убийственной. Минуту назад она разносила в пух и прах идею жизни «здесь и сейчас», а теперь предлагала довести ее до абсурда. Сыграть в игру, будто ровно в полночь кто-то выдернет нашу общую вилку из розетки.

— И если не считать того, что меня тошнит от всех этих сопливых цитат из пабликов…

— Почему? — перебила она.

— Потому что, проживи я каждый день как последний, я бы умер от ожирения сердца через три недели, поглощая свой предсмертный ужин.

— Веский аргумент. Но речь не о неделях. Только об одном дне. Сегодня.

— Хм, — кивнул я, все еще не убежденный. — Но именно сегодня это кажется слегка… затруднительным.

— Почему?

Я махнул рукой в сторону лобового стекла, на застывший, враждебный пейзаж.

— Если сегодня Судный день, его надо наполнить яркими воспоминаниями, так? Но мы же не можем любоваться закатом на обочине автобана А9 посреди метели. И да, возвращаясь к ужину: я не хочу, чтобы моей последней трапезой стал панированный мясной суррогат из придорожной забегаловки. У нас просто нет возможностей сделать что-то… выдающееся.

— Закат и еда? Это все, что приходит тебе в голову при словах «последний день»?

Она покачала головой с тем самым выражением, с каким моя мать смотрела на двойку по математике. Смесь разочарования и тихого подозрения, что в роддоме ей подсунули чужого ребенка.

— А что предлагаешь ты?

Лучше бы я откусил себе язык. Этот вопрос стал стартовым выстрелом. В ее глазах я уже подписал контракт кровью.

Она достала телефон, быстро что-то набрала и подняла на меня взгляд.

— Мы далеко от Аллерсберга?

Я взглянул на навигатор.

— Следующий съезд. Километров десять.

— Прекрасно.

— Что «прекрасно»?

— Съезжай с трассы, — приказала она. — И просто жди. Я покажу тебе, с чего я начала бы свой последний день.

 

Отправить