Каким-то образом телефон Леи спарился с громкой связью нашего высокотехнологичного гроба на колесах. И пока автобан нес нас над замерзшей землей, я стал невольным пленником разговора, начавшегося с хриплого, прокуренного женского голоса. Цифровой призрак, которому на вид было лет тридцать пять. Или меньше, если она дымила как паровоз с начальной школы.

— Где ты застряла?

— На педикюре, сестренка.

— Прекрати. Папа уже на пути в клинику.

— Какая жалость, Тара. Погугли прогноз погоды в Мюнхене.

— Только не говори, что твой рейс отменили.

— «Только не говори, что твой рейс отменили», — передразнила Леа ледяным тоном.

В динамиках раздался стон, полный вселенского укора.

— Я же просила тебя прилететь на день раньше! Ну, Леа! У отца почти не осталось времени…

— Знаю. Рак — он такой.

Голос ее сестры оборвался. Уверен, на моем лице отразился тот же паралич, когда я бросил на Лею короткий, колючий взгляд.

— Мама бы в гробу перевернулась, если бы это услышала. Как ты можешь быть такой бесчувственной?

— Ты же меня знаешь.

— Да. И иногда я об этом жалею.

Теперь вздохнула Леа, и этот вздох был тяжел, как надгробная плита.

— Младших сестер не выбирают.

— Но можно хотя бы вести себя по-человечески. Сколько тебе еще до больницы?

Леа пожала плечами, словно вопрос касался расписания автобусов.

— Без понятия. Я собиралась лететь в Берлин, а оттуда завтра днем на поезде. Теперь вот еду на машине.

— Завтра днем?! — Голос сестры сорвался на крик. — Господи, это слишком поздно! Он не может просто взять и перенести все ради тебя! Ты это понимаешь?

— Даже если бы и мог. Я все равно не хотела больше видеть этого ублюдка.

Щелчок. Тишина. Оглушающая, вакуумная тишина, в которой гул мотора казался криком.

Я лихорадочно перебирал в голове слова. Нужна была фраза-нейтрализатор, способная разрядить эту сгустившуюся в салоне тьму. Я стал соучастником, подслушав то, что не предназначалось для моих ушей.

Конечно, на языке вертелось праведное осуждение. Но вмешиваться — все равно что тушить пожар бензином. Молчать — тоже неправильно. Нельзя игнорировать слона в комнате. Особенно когда этот слон, сжатый до размеров салона, нависает над тобой, угрожая раздавить в следующие несколько часов.

Мимо пронесся рекламный щит, призывающий не отвлекаться на телефон за рулем. Именно он и заставил меня нарушить молчание.

— Могу я кое-что спросить?

— Нет.

Ответ — выстрел в упор. Позиция яснее некуда.

— Хорошо, тогда я просто скажу. Если твой отец при смерти, может, стоит засунуть свою обиду куда подальше и проявить хоть каплю сочувствия?

Она повернула ко мне голову. Ее лицо вдруг осунулось, стало изможденным, словно с него содрали маску.

— Ты бы сказал то же самое, если бы твой папочка почти каждое воскресенье тушил сигары о твою детскую спину только потому, что его любимая команда проиграла?

Я замер. Кровь застыла в жилах.

— Боже… он правда это делал?

— Нет. Это просто пример. Чтобы ты понял: иногда лучше держать свой рот на замке, если не знаешь всей истории.

Хм. Пожалуй. Я сделал в точности то, что она велела, — замолчал. Меня хватило секунд на двадцать.

— Где лежит твой отец?

— М-м?

— Больница. Какая?

— Гамбург. Клиника «Занддорн».

— А операция?

— Сегодня. Семнадцать ноль-ноль.

Я бросил взгляд на часы на приборной панели. Восемь сорок пять. Пять часов до Берлина. Шесть — до Гамбурга.

— Мы легко успеем, — сказал я.

Она покрутила пальцем у виска.

— Забудь.

— Почему? Моя встреча завтра в десять. Я высажу тебя у клиники, ты дождешься, пока он придет в себя, а ночью или рано утром мы вернемся в Берлин. Даже с учетом пробок из-за этой снежной задницы, все реально.

— Слишком поздно.

— Ты думаешь, он не переживет операцию? — спросил я в смятении.

— Нет. Слишком поздно, потому что у меня, как и у тебя, есть веская причина сначала попасть в Берлин. Именно сегодня.

Точно. Логично. Иначе она бы полетела из Мюнхена прямиком в Гамбург.

— У меня тоже дедлайн, — сказала Леа.

— Только не говори, что ты тоже пишешь книгу.

В стране, где каждый второй мнит себя писателем, это не стало бы сюрпризом. Я и сам был одним из них.

— Статью. Я журналистка.

— Настоящая? Или из этих, интернет-воительниц?

Она закатила глаза.

— Слово «телетекст» тебе о чем-нибудь говорит?

— Ты для него пишешь?

— Нет, это был тест. Так и знала, что ты, лайфстайл-пенсионер, еще помнишь такие артефакты. Теперь все ясно.

— Что ясно? — спросил я. С остроумием у меня как с носовыми платками: никогда нет под рукой, когда нужно, зато потом находишь по три штуки в каждом кармане перед стиркой.

— Ясно, что такой телетекстовый тюфяк, как ты, проспал появление блогеров, которые одной левой уделают любую редакционную летучку динозавров от журналистики.

— Значит, ты блогер?

— Нет. Я пишу для «Truelife».

— Это женский журнал?

— Напечатанный на бумаге. «Что-то материальное», как ты бы сказал. Могу оформить тебе подписку на этот «журнальчик для девочек», если хочешь.

Я отбросил мысль о том, что это была шпилька в адрес моей мужественности.

— И тебе нужно сдать статью?

— Ты знаешь, какой сегодня год? — ее вопрос застал меня врасплох. — Я просто не уверена, что ты не провалился во временную дыру. Ты в курсе, что журналистам больше не нужно искать телефонные будки, чтобы надиктовать сенсацию? Есть такая безумная штука. Называется «электронная почта».

— Ха-ха.

— Значит, твоя статья не готова, и тебе нужно в Берлин…

— Взять интервью. Верно.

— И встреча…

— Сегодня. Восемнадцать ноль-ноль. За шестнадцать часов до того, как твой психотерапевт всучит тебе опросник на тридцать страниц, чтобы содрать с тебя деньги за первый час своего безделья.

Я мысленно поблагодарил ее за столь ценную информацию.

— И у кого ты берешь интервью?

— У «Last Day Men».

— Кто это?

— Клуб по расширению сознания. Пять парней, которые раз в месяц делают то, на что никогда бы не решились. Чем абсурднее, тем лучше. Голая йога, терапия первобытным криком…

— Понятно. «Когда ты в последний раз делал что-то в первый раз?»

— Уверена, ты разглагольствовал об этом в своей книжке для будущих отцов.

— Ага.

— Что ж, вступив в их клуб, ты мог бы предложить что-нибудь по-настоящему отчаянное. Например, отложить газету и попробовать интернет.

— Очень смешно. Но почему «Last Day Men»?

— Это я их так назвала. Они провели эксперимент: прожили один день так, словно он для них последний.

— А вот это… звучит интригующе, — признал я.

— Вчера их первый последний день закончился. Сегодня в шесть они расскажут мне, каково это было.

— Понимаю. Отличная история. Но ты правда считаешь, что она стоит того, чтобы, возможно, больше никогда не увидеть отца?

Она замолчала, нахмурив лоб. Колеса завертелись.

— Насколько ты спонтанен?

Я рассмеялся.

— Эй, я только что предложил тебе крюк в шестьсот километров!

— Да, но насколько ты спонтанен? — повторила она. — Сделка такая: я позволяю тебе удовлетворить свой комплекс спасателя…

— У меня нет…

— Да ладно. Твоя бывшая, брошенная, приползает к тебе, а ты тут же мчишься спасать ваш брак у психолога.

— Я не…

Она отмахнулась.

— Короче. Я отменяю интервью. Мы едем в Гамбург. Ты почувствуешь себя героем, воссоединившим семью. А за это…

— За это что? — спросил я, и по спине пробежал холодок. Будто дьявол предлагал мне сделку.

— Мы проведем собственное исследование, — сказала она.

— Что мы сделаем?

Леа посмотрела на меня, как на идиота, стоящего на сломанном эскалаторе в ожидании чуда.

— Мы проживем этот наш единственный общий день так, будто он — наш последний.

 

Отправить