— Конечно, — солгал я.

Ложь. Кирпичик за кирпичиком я строил эту стену, чтобы не рассыпаться на атомы. Альтернативой было падение в бездну, из которой не возвращаются. Ивонн бросила в меня свою измену в тот же миг, когда протянула положительный тест на беременность. «Дорогой, у меня для тебя две новости: хорошая и плохая».

Задержка — три недели. По ее словам (и здесь наш семейный психотерапевт проявил въедливость инквизитора), Штеффен «всегда» использовал презерватив. Именно это «всегда», произнесенное с придыханием, было для меня тикающей бомбой.

Я приготовился к тому, что Леа начнет препарировать мои разрушенные отношения, но, к моему удивлению, тема иссякла, как только я упомянул о нашем хрупком перемирии у семейного консультанта.

— У тебя была группа? — спросила она вместо этого.

— Была. Сгорела.

— Почему?

— Представь себе встречный вопрос: ты можешь назвать хоть одну мировую звезду, чья карьера стартовала в тридцать два года с концерта в забегаловке «Яичная скорлупа» перед двадцатью пятью зрителями, включая бармена и официанта?

— Тридцать два? — ее брови поползли вверх. — Тебе столько лет?

— Знаю, выгляжу моложе.

— Не-а. Просто ведешь себя как ребенок.

— Как ребенок? Поясни.

Леа кивнула на мои ноги.

— Ты в кедах.

— И что не так с моей обувью?

— Только школьные ботаники, которые корчат из себя бунтарей на перемене, носят зимой тряпичные тапки на резиновой подошве. В них же адски холодно.

Отлично. Моя мать реинкарнировалась в теле незнакомки, сидящей рядом со мной в арендованной машине. Причем моя настоящая мать была еще вполне себе жива.

— На чем играл?

— Ударные.

— Хм-м, — протянула она с ноткой презрения.

— Что «хм-м»?

— Гитаристы знают, как играть на женских струнах души. А барабанщики… полагаю, они созданы для фриков из БДСМ-клубов. Не мой профиль.

— Значит, наш быстрый секс в туалете на заправке отменяется, — констатировал я.

К счастью, она уловила иронию и усмехнулась. С ней было как на минном поле. Одна неверная шутка — и получишь струю перцового баллончика в лицо, теряя управление на скорости сто восемьдесят.

— Назови хоть один.

— Один что?

— Совет для твоего сына. Что-то из твоей книги. От отца к эмбриону.

— По отдельности они ничего не значат. Сила в их совокупности, в общей картине.

— М-м-м. Скучно. Ты так и собираешься втирать свою книгу издателю? У меня есть для тебя название: «Безнадега».

— Хорошо. Например, глава третья: не мой ступеньки снизу.

— Погоди. Мы же говорили о нон-фикшне, а не о пособии для домохозяек.

— Это метафора. Люди тонут в мелочах. Мой отец, например, больше двадцати лет пишет один и тот же роман. Каждый год он начинает с первой страницы, потому что находит, что улучшить.

— Моет ступеньки снизу, — подхватила она.

— Именно. Бессмысленная работа, которую никто не оценит, если он просто не поставит точку. Я хочу, чтобы мой сын понял: лучше начать и облажаться, чем потратить отпущенное тебе время на бесконечное планирование. Жизнь несовершенна. Она вся в заусенцах.

— Понятно. Хороший тезис. Мне нравится.

— Ты согласна?

— Думаешь, я спорю просто из любви к искусству?

Я невольно улыбнулся. Ее скупое одобрение вызвало внутри какую-то неуместную эйфорию. Давно я не чувствовал себя понятым. Мои ученики, например, смотрели на меня так, будто у них в голове в этот момент звучал ультразвук.

— Хочешь еще?

Ее кивок был ошибкой. Моей ошибкой. Я начал сыпать тезисами своего наследия:

— Некоторые банальны, я знаю. Например, осознание того, что нельзя наблюдать за чем-то, не меняя это. Или что к своему делу нужно относиться серьезно, а к себе — нет. Или глава о счастье, о том, как важно жить моментом.

— Последнее — не просто банальность. Это ложь, — отрезала она.

— Простите? Жить здесь и сейчас — это неправильно? — мой голос предательски пискнул.

— Неправильно, как синие мармеладные мишки.

— То есть лучше, как мой дядя Эдуард, который…

— Только не про дядю Эдуарда.

— Ты его знаешь? — я на секунду искренне растерялся.

— Бред. Но я знаю эту шарманку. Твой дядя Эдуард всю жизнь экономил, откладывал каждую копейку на пенсию, ездил на автобусе, а не на такси, и когда наконец выплатил кредит за домик на Майорке, — бац! — она театрально хлопнула в ладоши. — За день до первого круиза его хватил удар. И теперь он лежит с трубками в носу и заднице, а его мозг лихорадочно прокручивает картинки всего того, от чего он всю жизнь отказывался.

Это был домик в Шварцвальде, и дядя Эдуард обходился взрослым подгузником, но вникать в детали не имело смысла.

— Допустим. И я должен советовать сыну всегда думать о завтра, забив на сегодня?

— Да.

— Не понимаю.

— Потому что ты смотришь на историю дяди Эдуарда не под тем углом.

— Это с какого же угла я не увижу его в реанимации?

— С его собственного.

Выражение моего лица избавило меня от необходимости говорить, что я окончательно запутался.

— Все просто, Ливиус. Величайшая радость, доступная человеку, — это предвкушение. В детстве мы ждем Рождества. В юности — первого секса. Став взрослыми, мечтаем о путешествиях, карьере, большой любви.

— И мечты ценнее их осуществления?

— Иногда — да. Санта-Клаус оказывается толстым соседом. Первый секс похож на визит к стоматологу: рад, что все закончилось. А большая любовь… ну, не мне тебе рассказывать.

— Вот тут ты мыслишь слишком узко.

— Это еще почему?

— Потому что ты не поняла принцип времени. — Признаюсь, это была моя козырная фраза для вечеринок, на которые меня, впрочем, звали все реже. Она звучала мудро и сбивала с толку.

— И чего же я не поняла? — в ее голосе звенел лед.

— Что в жизни ничего и никогда не происходило в прошлом. И ничего не произойдет в будущем. Все, что ты переживаешь… — я сделал паузу для барабанной дроби, — …происходит сейчас!

Леа уставилась на меня так, будто я предложил ей подержать руль, пока я намажу задницу кремом от геморроя.

Я попытался спасти ситуацию:

— Представь фотоальбом. Выпускной. Вспоминая тот день, ты чувствуешь облегчение и ностальгию сейчас, в настоящем.

Ее лицо изменилось. Выражение «Что этому психу надо?» сменилось на «Я же говорила!».

— Я же говорила! — воскликнула она, и теперь была моя очередь ошарашенно моргать. — Люди, которые вспоминают, не живут в прошлом. А те, кто планирует, не живут в будущем. И твой дядя Эдуард, возможно, был счастливее всех этих пресыщенных идиотов, которые носятся от одного впечатления к другому. Тех, кто даже не улыбнется, увидев жонглера с двадцатью бензопилами, потому что им кажется, будто они уже все видели.

Я молчал, загипнотизированный красными огнями машины впереди. В ее словах была пугающая, неоспоримая логика.

— Хочешь сказать, истина посередине? Жить моментом, но не терять фантазию?

Леа кивнула.

— Фантазия. Вот что главное. Перепиши свою главу. Иначе твой сын вырастет паршивым реалистом.

Я так и не успел спросить, что, черт возьми, плохого в реалистах.

Дальнейший разговор стал невозможен. Его оборвал оглушительный звон, который возник из ниоткуда и вонзился мне в уши, угрожая разорвать барабанные перепонки.

 

Отправить