Я бился с боковыми зеркалами, словно пытался взломать сейф. Навигатор, этот бездушный прямоугольник на приборной панели, упорно скрывал от меня заправки и островки спасения на автобане. В этой тишине, наполненной лишь гулом мотора и моим тихим бешенством, голос Леа прозвучал как выстрел.

— Ты из Берлина?

— Я даже принадлежу к тому редкому виду, который здесь родился, — кивнул я с долей плохо скрытой гордости. Легкий укол в ее сторону. Несмотря на идеальное произношение, она гарантированно была одной из тех пятидесяти одного процента, что слетелись в столицу со всех концов страны.

— Не представляю, как можно выдержать в этом городе дольше уик-энда и не скатиться в глубокую депрессию.

Щелчок. Ярлык наклеен. Туристка. Что может быть хуже?

— В Берлине есть абсолютно все. Кроме гор и моря. Рискну предположить, что ты сбежала с альпийских лугов.

— Точно, — отозвалась она. На долю секунды меня затопила радость от собственной проницательности, но она тут же утопила ее следующей фразой: — Я из Гамбурга.

Она скучала по порту, по воде. Как и я, она оказалась в Баварии лишь на каникулы. Она — чтобы выкупить у реставратора некое произведение искусства, запоздалый рождественский подарок для близкого друга. Я — потому что моих родителей черт дернул переехать в Мюнхен много лет назад. Туда, где учителей, в отличие от Берлина, брали на госслужбу и — неслыханная роскошь! — не заставляли после уроков драить классы.

— А где собеседование? — спросила Леа в тот самый миг, когда мир накренился.

Я вжал педаль тормоза в пол, до хруста, до металла. Многотонная махина фуры вывалилась на нашу полосу, не оставив нам ни единого шанса. Инсульт у водителя? Или ему было просто плевать, что через секунду мы превратимся в кровавую лепешку на его заднем борту?

— Мое собеседование? — переспросил я, когда ремень безопасности ослабил свою смертельную хватку на моей груди. Дыхание вернулось. Я вспомнил ее уши, подслушивавшие мой разговор с клерком из проката. — В издательстве. Я написал книгу.

— Книгу?

— Да. Такая вещь, знаешь… две обложки, а между ними куча исписанных страниц. Очень ретро.

— И это ты ее написал?

— Заканчиваю, если точнее. И отчаянно надеюсь, что они захотят ее издать.

— Она про маньяков в кровище и с топорами? Про тех, что сдирают кожу с обнаженных женщин, чтобы сделать из их кишок скакалку?

Картинка психопата, весело прыгающего через кровавую скакалку, намертво впечаталась в мой мозг. Потребовалось усилие, чтобы ее стереть.

— Нет, — выдавил я наконец. — Не совсем.

— Тогда, боюсь, твои шансы на публикацию стремятся к нулю.

— Кроме триллеров существуют и другие бестселлеры, — осмелился я возразить.

Она кивнула, будто делая мне одолжение.

— Разумеется. Напиши об обесчещенных девственницах, пробивающих себе путь к королевскому двору через чужие постели в мрачном Средневековье.

Этот образ был куда приятнее Ганнибала Лектера с его жуткими играми, но все равно бесконечно далек от того, что я пытался изложить на бумаге.

— Исторические романы — тоже мимо. У меня, скорее, нон-фикшн.

Кажется, я впервые по-настоящему завладел ее вниманием. Леа повернулась ко мне.

— Тебя изнасиловали в свингер-клубе?

— Простите, что?

— Или, может, ты в своей книге покрываешь отборным матом какую-нибудь фундаменталистскую секту, чтобы остаток жизни провести под защитой полиции?

— Нет, конечно нет.

— Ненавидишь геев?

— Какой абсурдный вопрос!

— Иностранцев?

— Ты в своем уме?

— Не считаешь, что получатели пособия по безработице должны носить на руке повязку, чтобы их было легче опознать в толпе, если вдруг понадобится бесплатный носильщик?

— Ладно, я уловил принцип. Нет. Моя книга не провоцирует скандал.

— Жаль. Тогда твой успех под большим, очень большим вопросом.

Щелк. Она воткнула в уши наушники. Разговор окончен.

— Тебе даже не интересно, о чем она? — спросил я в пустоту.

— Что? — Леа вытащила одну белую затычку.

— Моя книга. Тебе все равно?

— Я же спросила.

Стена. Я понял, что с ней так не получится, и потянулся к радио, чтобы заполнить неловкую тишину. Видимо, на моем лице отразилось вселенское разочарование, потому что жалость все же взяла верх. Она извлекла и второй наушник.

— Можешь подержать их до конца поездки? — не дожидаясь ответа, она вложила мне в ладонь два маленьких белых шарика.

— Зачем?

— Я вечно их теряю. А если потеряешь ты, мне хотя бы будет на кого наорать. Они, между прочим, чертовски дорогие.

«Прекрасно. Спасибо за доверие», — подумал я, убирая их во внутренний карман куртки.

— Ну, хорошо, — сдалась она. — Так о чем твой нон-фикшн?

— О футболисте-гее из национальной сборной. Он влюбляется в скинхеда-колясочника, и они хотят усыновить чернокожего ребенка из Конго.

— Звучит неплохо.

— Это была шутка.

— Я знаю. — Она улыбнулась. И случилось то, что случается всегда, когда женщина мне улыбается: мой мозг немедленно начинает достраивать реальность. Например, что ей действительно интересно.

— Я пишу книгу для своего сына, — сказал я. — Который еще не родился.

— Тогда не жди, что он в ближайшее время напишет на нее рецензию в сети.

Ха. Ха.

— Я просто записываю все, что сейчас творится у меня в голове. Все, что хочу передать ему. Мои советы, концентрат моей житейской мудрости…

Она пожала плечами.

— А почему бы просто не сказать ему все это лично? Так ведь проще, нет?

— Я бы с радостью. Но боюсь, у меня уже не будет такой возможности.

Я сделал паузу.

— Я смертельно болен, Леа. — Я моргнул, словно в глаз попала соринка. — Врачи говорят, я не доживу до его рождения.

Мысленно я начал обратный отсчет. Десять… девять… восемь… На пяти я не выдержал. Ее лицо, искаженное ужасом и сочувствием, было слишком хорошим. Я фыркнул, а затем расхохотался.

— Вот же козел, — усмехнулась она, и мы рассмеялись вместе, сбрасывая напряжение.

— А если серьезно, — сказал я, когда смех утих, — я правда не знаю, насколько буду близок с сыном. Его мать подает на развод.

Прямо перед нами водитель той самой фуры решил устроить своим тормозам стресс-тест. Мне снова пришлось вдавить педаль в пол.

— Козлиное поведение, — бросила Леа. Сначала я подумал, что это про водителя. Но потом она добавила: — Стерва.

До меня дошло. Речь шла об Ивонн.

— Эй, ты ее даже не знаешь.

— Ты ее бил?

— Нет.

— Изменял?

— Нет.

— Ограбил?

— Нет. Я не игроман, не в долгах по уши и не поджигал дом ее родителей, находясь под кайфом.

— Тогда она стерва, — отрезала Леа. — Какая мать лишает ребенка отца еще до его рождения?

Железная логика. Признаться, ее черно-белое мышление мне импонировало. По крайней мере, пока я находился на светлой стороне. Большинство моих друзей считали, что виноват я. Рефрен был один: «Такую женщину, как Ивонн, нужно ценить, Ливиус. У нее наверняка были веские причины засунуть в рот член твоего коллеги-физрука».

— Я ею пренебрегал, — я процитировал вердикт нашего семейного психотерапевта. Того самого, что на сеансах с патологическим интересом выпытывал у Ивонн, как именно Штеффен Гросс (какая ирония в фамилии!) вбивал в нее свой «гросс», когда должен был быть со мной на конференции. — Я тогда все свободное время проводил со своей группой, — объяснил я Леа. (прим.пер.: Фамилия Гросс с немецкого (Groß или Gross) переводится как «большой»)

Я вложил в музыку не только время, но и большую часть наших сбережений. Самопальный CD стал последним гвоздем в крышку гроба наших отношений. Продавался он, кстати, не так уж и плохо. Особенно если учесть прогноз Ивонн, что мы не продадим и дюжины. («Разве что с пистолетом у виска и берушами в комплекте».)

За три года ушло больше пятидесяти дисков. Флейтисты с Вильмерсдорфер-штрассе до сих пор зеленеют от зависти. Остальные девять тысяч девятьсот пятьдесят экземпляров первого тиража «Funkensteins Greatest Hits» месяцами громоздились башнями в нашей спальне. Наверное, Штеффену Гроссу стоило «гросс»-усилий работать поршнем, словно гидравлический молот, и не обрушить при этом хрупкие конструкции из компакт-дисков. (Да, я знаю. Я склонен до жути живо представлять себе эту сцену. Привычка, которая, по мнению психологов, кричит о том, что я так и не принял случившееся.)

— Но я уверен, что мы снова сойдемся.

— Дай угадаю: ее хахаль сделал ноги, и теперь она прибежала к тебе плакаться в жилетку?

— Ну, не совсем так…

Леа одним движением руки отсекла все мои оправдания. Ее взгляд стал острым, как скальпель. Она пригвоздила меня к креслу вопросом, от которого я бежал последние недели. Вопросом, который сверлил мой мозг, словно зазубренный нож.

— Ребенок от тебя?

 

 

Отправить