Это были не шесть дней. И не шесть месяцев.

Похороны состоялись примерно через шесть недель. И знаете что? Лее бы они понравились.

В своём завещании, нацарапанном маркером на крышке картонной коробки из интернет-магазина, она распорядилась провести церемонию в церкви Святых Петра и Павла в Никольском. (Коробка, к слову, была из секс-шопа — Лея, разумеется, хотела вогнать в краску и нотариуса, и родственников).

Берлин она выбрала из чистой мстительности, чтобы досадить отцу, ненавидящему этот город. И план сработал, хотя и своеобразно: старый хрыч не явился.

Не из-за уязвленного самолюбия. Ирония судьбы: сегодня утром, направляясь к машине, он поскользнулся на льду и получил сложный перелом лодыжки. Сейчас его оперировали в его же собственной клинике. Жаль. Я бы дорого дал, чтобы увидеть лицо Фридберта фон Армина здесь.

Ведь Лея установила дресс-код. Чёрный цвет был под строжайшим запретом.

Вместо траура был объявлен маскарад, приуроченный к «Бабьему карнавалу». Поэтому впервые в истории этой величественной церкви на холме у озера Ванзе скамьи оккупировала пёстрая толпа: пираты, единороги, Супермены, пожарные. Ледяная королева сидела рядом с Олафом и двумя Гарри Поттерами.

После долгих споров с самим собой о природе правды я выбрал костюм Пиноккио. В тесноте церковных лавок это оказалось тактической ошибкой. Мой длинный нос то щекотал ухо крёстного отца (Луки), сидевшего впереди, то тыкался в затылок Мэрилин Монро (Тары).

Единственным, кто с негодованием отверг волю покойной, был пастор Берндрук.

Он с явной брезгливостью читал проповедь, состоявшую из набора банальностей. Его речь постоянно прерывалась. Нет, не органом. И не песнопениями — они тоже были запрещены завещанием.

Её прерывал телефонный звонок.

К сожалению, это был не «Крокодильчик Шнаппи» (в этом образе в четвёртом ряду сидел Мэдокс). Но даже стандартного рингтона хватало, чтобы довести святого отца до белого каления.

— Не будет ли владелец сего чудища так любезен позаботиться о том, чтобы служба более не прерывалась? — прогремел он с алтаря.

Рядом с ним стояла фотография Леи. Разумеется, в костюме развратной медсестры. Лица на снимке видно не было — только тело, спящее на барной стойке в Кёльне.

Мы с Мэдоксом и Лукой злорадно переглядывались. Мы знали, чей телефон разрывает тишину храма.

Последний раз звонок раздался, когда пастор патетично цитировал псалом: «Услышь, Господи, молитву мою… не будь безмолвен к слезам моим!»

Дзынь-дзынь-дзынь!

Источник шума принадлежал не гостям. Перед церемонией Берндрук, очевидно, забыл свой мобильный на подоконнике, не выключив звук. Я это заметил. И, поскольку уже успел сцепиться с этим высокомерным церковником, решил отомстить.

Номер пастора теперь был у всех бывших парней Леи. Мы звонили со скрытых номеров, перекатывая телефон ногой под скамьями, чтобы звук каждый раз доносился из нового угла.

Это продолжалось до тех пор, пока Берндрук, побелев от ярости, не спустился с алтаря. Он застыл как вкопанный, когда я сунул ему в руку его же аппарат с лицемерным сочувствием:

— Понятия не имею, чей это, пастор.

То, что похороны не превратились в полный балаган, было заслугой гостей. Особенно Луки. Его исполнение «Nessun dorma» заставило плакать даже единорогов.

Сразу после него настал мой черед. Переплюнуть Пуччини было невозможно, но мне повезло: к гостям обращался не я.

С ними говорила Лея. Я включил запись через Bluetooth-колонку.

 

Отправить