У сестры Клинки была практичная короткая стрижка, полуоткрытые «кроксы» и халат, белизна которого казалась почти агрессивной. Не будь на её бейджике написано «медсестра», я бы ни за что не осмелился так её назвать.

— Вы к кому? — Женщина лет сорока пяти с усталым лицом преградила мне путь, едва я шагнул из лифта.

В её голосе звучала та специфическая берлинская учтивость, которая больше напоминает угрозу. От неё пахло так, как, по моим представлениям, должно пахнуть от следователей убойного отдела после трёх суток без сна: переизбыток дешёвого кофе, въевшийся табачный дым и перекусы на бегу.

— Я ищу палату господина фон Армина, — произнёс я, внутренне сжавшись в ожидании, что меня сейчас вышвырнут вон.

Но сестра Клинка не стала указывать на кнопку вызова лифта.

— Это этажом выше, и в такое время там закрыто, — бросила она, деловито прикрепляя прозрачный пакет к стойке капельницы.

— Закрыта?

— Впрочем, сейчас нам выпала честь лицезреть фон Армина в ночную смену. За всё время работы ни разу такого не видела.

Мне показалось, или в её голосе сквозило раздражение? Причем не столько мной, сколько пациентом, к которому я направлялся.

В голове мелькнула мысль: как долго фон Армин лежит здесь, если его по имени знают даже медсёстры с других этажей? Возможно, дело в аристократической фамилии. Но почему тон сестры Клинки звучал так, будто её отношения с отцом Леи были столь же натянутыми, как и у самой дочери? И эта странная жалоба на то, что он «не заглядывал раньше»… Разве тяжелобольному раком пациенту за несколько часов до критической операции рекомендуется разгуливать по клинике?

Вопросы. Сплошные вопросы.

Они кружили вокруг меня, оставляя в полной растерянности посреди стерильного коридора. Сестра Клинка, прежде чем поспешить на чей-то жалобный писк, бросила мне через плечо:

— Попытайте счастья в триста десятой. Если, конечно, вам охота получить нагоняй.

Я двинулся по коридору, перебирая в уме варианты действий на случай, если на мой стук никто не ответит. Нечто подобное уже случалось со мной в клинике Вирхова, когда я навещал школьного директора. Двери кардиологии там напоминали входы в банковские хранилища. Я стучал тогда до тех пор, пока просто не вошел, обнаружив директора почти сорвавшим голос от криков «Да войдите же вы наконец!».

Не успел я решить эту дилемму, как к хороводу вопросительных знаков в моей голове добавился ещё один. Оглушительный.

Я уже стоял перед палатой 310, моя рука лежала на прохладной стали дверной ручки.

Массивная дверь цвета мореной сосны выглядела так, словно могла выдержать штурм спецназа. Но даже она была не в силах заглушить яростный, почти звериный рёв изнутри:

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЭТОГО СДЕЛАТЬ! ЭТО ЖЕ БЕЗУМИЕ!

В ту же секунду дверь рванули на себя. Так как я всё ещё держался за ручку, меня с неожиданной, первобытной силой втянуло внутрь палаты.

— Какого чёрта вам здесь нужно? — рявкнул мужчина лет шестидесяти пяти, когда я наконец восстановил равновесие.

Черты его лица неуловимо напоминали Лею. Но это был единственный намёк на родство. Всё остальное кричало об обратном.

Передо мной не мог стоять умирающий от рака старик, которому — цитируя сестру Леи, Тару, — «осталось не так много времени».

Энергичный, пронзительный взгляд. Крепкое телосложение. Седые, но густые волосы. И, что важнее всего, свежевыглаженный, накрахмаленный халат, безошибочно выдававший в нём главврача.

Я смотрел в живые, пылающие гневом глаза фон Армина, тщетно пытаясь состыковать свои ожидания с реальностью. Мой мозг отказывался принимать ошибку. Возможно, потому что эта ошибка означала неизбежность самого страшного и постыдного озарения в моей жизни.

Мой взгляд метнулся вправо. К больничной койке.

И больше я не мог игнорировать правду.

Правду, которую Лея — теперь я понял это с кристальной ясностью — весь день скрывала от меня. Просто потому, что считала: меня это не касается.

Шумная. Странная. Неординарная. Весёлая. Сумасбродная. Удивительная Лея.

Сейчас она сидела на краю казенной кровати — осунувшаяся, пугающе измождённая, с красными от слёз глазами. На ней была та же дорожная одежда, но что-то изменилось.

Волосы.

Их не было. Её голова была обрита наголо. А в руках, словно чучело зверька, она сжимала парик с теми самыми задорными косичками-пальмочками.

— М… мне очень жаль, — пролепетал я.

В её глазах читался ужас. Ужас от того, что я так грубо, так бесцеремонно вторгся в её самую интимную тайну.

Я застыл, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, события прошедшего дня превратились в киноплёнку, которую кто-то стремительно отматывал назад. Невидимый режиссёр подсовывал мне фразы, смысл которых я упустил.

«Я же говорила тебе приехать на день раньше? Вот теперь расхлёбывай. Ну, Лея! У отца осталось не так много времени…»

…чтобы прооперировать Лею.

«Я знаю. У рака свои особенности».

«Завтра днём? Боже, это слишком, слишком поздно! Папа же не может просто так всё для тебя перенести?»

…её операцию!

«Даже если бы и мог. Я всё равно не хотела больше видеть этого ублюдка».

Господи, каким же самонадеянным идиотом я был! Ничем не лучше тех сетевых позёров, что лезут со своим невежественным мнением в любую трагедию.

«Я прекрасно знаю, кто ты и что ты. Ты — избалованная девчонка… Без единой настоящей проблемы… Моя заслуга может быть лишь в том, чтобы с умом использовать подаренное мне время».

«И для этого ты на меня орёшь?»

«Во всяком случае, не накачиваю себя наркотиками».

…которые были нужны ей, чтобы хоть немного унять боль!

Жгучий стыд залил меня с головой. Я отчитывал её, даже не попытавшись услышать. В самом начале поездки она прямым текстом дала понять, что моё желание помирить её с отцом — это вмешательство слепого глупца:

«Ты бы и сейчас так говорил, если бы папочка каждое воскресенье тушил сигары о твою спину?.. Нет. Это просто пример, чтобы ты понял: лучше держать язык за зубами, если не знаешь всей истории».

Громовой голос отца Леи вырвал меня из бездны самобичевания.

— Кем бы вы ни были, молодой человек, — он ткнул пальцем в сторону койки, — может, хоть у вас получится её вразумить. Она не хочет, чтобы я её завтра оперировал.

— Потому что я не хочу провести свои последние дни в качестве вечного экспоната твоей клиники! — выкрикнула Лея. Затем её голос дрогнул и упал до шёпота: — Ты же сам сказал… даже с операцией мне останется максимум шесть месяцев.

Её отец сухо кивнул. Лицо врача, ставящего диагноз, не дрогнуло.

— Верно. Но без операции у тебя не останется и шести дней.

Он вышел. Я уверен, он бы с грохотом захлопнул дверь, если бы гидравлический доводчик позволил ему этот жест отчаяния.

Я смотрел на медленно закрывающееся полотно и думал о письме, которое Лея решилась вскрыть лишь в день своей свадьбы. Там, без сомнения, и был этот приговор.

Наконец я набрался смелости обернуться. По моим щекам текли слёзы. Глаза Леи тоже блестели от влаги.

— Ах, Ливиус, — прошептала она.

Я сделал два шага. Она поднялась с кровати. Мы потянулись друг к другу. И когда наши пальцы почти соприкоснулись, я заглянул в самые потерянные глаза, какие когда-либо видел на этом свете.

— Я хотела, чтобы ты запомнил меня другой, Беппо, — произнесла она с такой бесконечной печалью, что моё сердце разбилось.

 

Отправить