Рождественские украшения всё ещё висели. Но барменша исчезла. И посетители тоже. Кто-то опустил жалюзи и подпёр дверь стулом. Теперь внутрь можно было попасть, только пробив стекло.

И этот «кто-то» стоял у нашего столика. Он напоминал ту самую обезглавленную статую. Тёмные волосы, заляпанный соусом фартук. И он что-то кричал Лее по-итальянски, тыча остриём ножа для пиццы ей прямо перед глазами.

— Да что опять стряслось?! — в полном изнеможении вырвалось у меня.

Тип с ножом резко обернулся. Инстинктивно я схватил со стола электрическую мельницу для пармезана. Бесполезно, но лучше, чем ничего.

— Это ещё кто? — заорал он. Вопрос предназначался Лее.

Я решил, что кухня давно закрыта, и заказ каннеллони стоил повару сверхурочных, отчего он и сошёл с ума.

Я глубоко заблуждался. И понял это, когда Леа произнесла два с половиной предложения.

Особенно последние два слова.

— Лука, это Ливиус. Ливиус, это Лука. Мой муж.

 

Отправить