Ресторан «ДаЛука» казался настолько подозрительно безобидным, что моя паранойя, достигшая критической отметки, вопила об опасности.

— Ну же, идём, я угощаю! — крикнула она. — В качестве компенсации.

Отлично. Пицца — и всё забыто.

Я прижался к стеклу. Внутри — ничего подозрительного. Кричаще-безвкусный рождественский декор. Олени, сани, ёлка с настоящими свечами. Влюблённая парочка ворковала у камина. Сейчас они с раздражением уставились на жалкого утопленника, прилипшего к окну. Единственным, кто нарушал здесь гармонию, был я.

— Да идём же! Здесь лучшая паста в мире. И в туалете — настоящие полотенца. Давай хоть обсохнем.

Прошла вечность, прежде чем я поплёлся за ней.

За дверью — узкий коридор с фотографиями знаменитостей. Любовь к деталям. Фрески на потолке, мозаика на полу. И странная обезглавленная статуя у входа в зал. Не античная копия. Скорее, результат несчастного случая.

— Приглашение нужно? — спросила Лея, вернувшись за мной.

Её дружелюбие прорвало плотину. Скоро мне придётся звонить в полицию, прокатную контору и Ивонн. Я не знал, кто из них устроит мне самый жёсткий допрос. Перед этим что-то существенное в желудке не помешает. Я позволил усадить себя за столик.

Вопреки ожиданиям, массаж Асламбека сработал. Я чувствовал странное расслабление. Моя шея двигалась свободно, как никогда. В зале, кроме парочки, была лишь светловолосая барменша. Она дружелюбно мне улыбнулась. То, что с меня текло на обивку стула, её не беспокоило.

— Каннеллони «Лука», — сказала Лея, не глядя в меню, и выхватила его у меня из рук. — Поверь мне, они здесь — сказка.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как тепло камина согревает меня. — Неожиданно.

— Почему?

— Я думал, ты затащишь меня в какой-нибудь хоррор-ресторан. «Ганнибал-гурман» или что-то в этом роде. Она рассмеялась.

— Салон Асламбека я бы, кстати, переименовал в «Счастливое Ай».

Взглядом она заставила меня замолчать. Я прошмыгнул в туалет. Он был меньше, чем в самолёте. Клаустрофобия в чистом виде. Зато там были обещанные пушистые полотенца. Я обтёрся, как мог. Одежда осталась мокрой, но волосы немного подсохли и теперь торчали во все стороны.

Меня это не волновало. Я был голоден. А когда я голоден, я не в себе. И это состояние ощущалось освобождающим. У моего сытого, ясно мыслящего «я» на шее висел мешок неразрешимых проблем.

Почти окрылённый, в предвкушении трапезы смертника из каннеллони, я шагнул обратно в зал.

Где атмосфера за время моего отсутствия изменилась.

Кардинально.

И не в лучшую сторону.

 

Отправить