Десять минут спустя мы шагнули в «Лейпциг-Палас». Эффект, который мы произвели на персонал за километровой стойкой регистрации, был бы не сильнее, взорвись посреди лобби грязная бомба.

Справедливости ради, дело было не в нас с Леа.

А в нашей свите. Мы вернулись не одни, что вполне логично, когда бронируешь двадцать один номер. Именно этим мы и занимались по дороге — через все известные мобильные приложения. С полной предоплатой. Без возможности отмены.

Зачем нам столько комнат? Всё просто: в кильватере за нами следовала армия новообретённых друзей Леа, из которых я успел представить вам лишь Бутера.

Кронштедту и его команде предстояло познакомиться с остальными двадцатью душами, которых мы подобрали у вокзала. Сейчас они предвкушали обещанную нами ночь в его роскошном бункере. Кровать вместо холодных ступеней. Гусиный пух вместо картонных коробок. Тепло вместо ледяного дыхания улицы.

— Ого, — выдохнула Леа рядом со мной. Чудо, что я вообще её услышал сквозь хохот, хрип и гортанные крики остальных.

Каково же было им, если даже у нас от этого великолепия перехватило дух?

Мраморные полы, отполированные до зеркального блеска. Люстра под потолком, способная утопить авианосец. И в центре всего — двадцатиметровое стеклянное дерево с фиолетовой подсветкой, винтом уходящее к куполу крыши.

Где-то в углу этого гигантского холла наверняка прятался пианист в ливрее, наигрывая «My Way» (прим.пер.: «Мой путь»). Хотя сейчас, с точки зрения руководства отеля, куда лучше подошла бы пародия на Nirvana. «Smells Like Street Spirit» (прим.пер.: «Пахнет уличным духом»).

Если бы восторг имел запах, то он был бы соткан из спирта, пота, въевшейся грязи, мочи и ледяного табачного дыма. Я не мог винить рыжеволосую администраторшу за то, что она зажала нос, когда мы вывалились перед её стойкой, словно массовка из «Ходячих мертвецов». Но я мог винить её за то, что она позволила оттолкнуть себя Кронштедту, который вынырнул из своего кабинета, привлечённый хаосом.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Его лицо, искажённое яростью, напоминало морду Кнаучи, лейпцигской легенды, которого мы уговорили оставить свою тележку из супермаркета снаружи.

— Вон отсюда, немедленно! — приказал Кронштедт.

— Мы забронировали номера! — крикнул я в ответ, перекрывая звон пустых бутылок в пакете Зонко (не спрашивайте).

— Невозможно.

— Загляните в свою систему, — потребовал я. — Двадцать один номер. На фамилию Раймер. Оплачены онлайн, кредитной картой. Той самой, с которой вам придётся отстегнуть самую жирную комиссию.

Я ухмыльнулся. В этот миг я был богом хаоса. И да, чёрт возьми, мне было хорошо.

Кронштедт, очевидно, переносил поражения с грацией Дональда Трампа. Он стиснул зубы и пошёл в контратаку. — Нам требуются удостоверения личности и залог, — он самодовольно осклабился. — И даже если вы настолько безумны, чтобы платить за ущерб, который нанесут эти… эти… — он запнулся, его взгляд выражал чистое омерзение, — …создания, документов у них точно нет. Поэтому я требую, чтобы вы покинули отель, иначе я вызову полицию.

Эту ловушку я предвидел. — Послушайте, сегодня будет минус шесть. Надвигается буря. Вы действительно хотите вышвырнуть этих людей из оплаченных, пустующих номеров?

Разумеется, я задал этот вопрос лишь потому, что Леа снимала всё на смартфон. Деталь, ускользнувшая от Кронштедта. Иначе он вряд ли прошипел бы мне в лицо: — Мы «Лейпциг-Палас», а не зоопарк. Уберите этих вонючих обезьян отсюда.

Именно в этот момент в холл ворвалась телегруппа: репортёрша с хищным блеском в глазах и оператор с камерой наперевес.

Хотите услышать фрагмент репортажа, который довёл Кронштедта до предынсультного состояния? — «…мы ведём прямой репортаж из самого дорогого отеля Лейпцига, где разворачиваются невероятные сцены. Щедрый благотворитель снял десятки номеров, которые он хочет подарить бездомным…»

Кронштедт остался мудаком. Но мудаком с молниеносной реакцией. Он развернулся к камере, и его лицо мгновенно преобразилось в пиар-улыбку. — И мы, команда «Лейпциг-Палас», поддерживаем эту грандиозную идею и дарим всем нашим гостям бесплатный ужин!

Именно так, примерно в ста семидесяти пяти километрах отсюда, ровно в 16:03, тридцатиоднолетняя владелица маникюрного салона от изумления раскрыла рот так, что едва не вывихнула челюсть.

Я, конечно, не мог этого знать. Меня как раз подбрасывала в воздух обезумевшая толпа, будто я только что выиграл для них Лигу чемпионов. Я был слишком пьян от мести, чтобы подумать о послеобеденном телеритуале Ивонн. Ни когда меня опустили на пол. Ни тем более когда Леа, которую я сгрёб в объятия, влепила мне сочный, смачный поцелуй прямо в губы.

Да, чёрт возьми, это тоже показали в прямом эфире.

 

Отправить