— Какого?.. — Не спрашивай. — Но?.. — НЕТ!

Я не винил её за гримасу чистого ужаса на лице. Как не винил и водителей, устроивших за нами этот концерт судного дня. Они, должно быть, уже вечность ломали голову, почему эта четырехколёсная консервная банка не сдвинется с места, когда движение наконец-то пошло. Фургон исчез. Полоса перед нами была пуста, как немецкий прививочный центр во второй локдаун. Мгновение назад мы замыкали пробку, а теперь стали её головой.

— Но на тебе же нет… — Да, я знаю. На мне нет штанов, — прорычал я, поворачивая ключ зажигания.

Говорят, второго шанса произвести первое впечатление не бывает.

Что ж, все, кто впервые увидел меня в тот день, наверняка приняли меня за спятившего эксгибициониста, который, ко всему прочему, и был виновником затора. Как ещё объяснить, что после пяти минут протестного гудения из-за отбойника на четвереньках выползает полуголый безумец в одних трусах? (Я едва дышал, мне всё-таки удалось зацепить утяжелённую камнем штанину за развилку и подтянуться наверх).

В своём нудистском великолепии я был неузнаваем. Особенно после того, как, изображая альпиниста, несколько раз ткнулся лицом в снег. Глазу, может, и стало легче, но остальная часть лица превратилась в розовую копчёную корейку. Лея, похоже, решила, что какой-то маньяк пытается вломиться в её машину, и рефлекторно заблокировала двери.

Это стало последней каплей. Дрожа от ярости, стыда и холода, я швырнул свою одежду на асфальт и, как берсерк, затряс водительскую дверь, пока Лея наконец не сжалилась. Ещё мгновение — и сплотившийся за моей спиной отряд народных мстителей пришёл бы на помощь «даме в беде» и отправил бы меня обратно вниз по склону ударом домкрата.

К счастью, мотор завёлся сразу. Мы дёрнулись и поехали.

Какое-то время Лея молчала, но долго это не продлилось. Из всех вопросов, роившихся в её голове, она выбрала самый абсурдный. — Ты что, правда писал сидя? — Она бросила взгляд на заднее сиденье, где лежала моя скомканная одежда.

Серьёзно? Она думала, что я не просто присел за деревом, но и разделся для этого догола? Ну конечно. Где ещё можно почувствовать себя уютнее, чем в спа-салоне, если не за отбойником трассы А9 при минус двух градусах?

Я не знал, что сильнее — злость или тотальное изнеможение. Пожалуй, лучше всего подходило слово «фрустрация».

— Лея, пожалуйста, — выдохнул я. — Я умолял дать мне пять минут. Видимо, это слишком много. Я не знаю, какие ещё невербальные сигналы тебе нужны. Да, возможно, с первого взгляда неясно, что я не в настроении для идиотских дискуссий. Ведь я всего лишь полузамёрзший, без куртки, штанов и ботинок — их пришлось снять, чтобы использовать джинсы как верёвку, — сижу на сиденье, которое должно стоять в «БМВ» с подогревом, а не в этой капсуле смерти, забракованной экспертами по краш-тестам.

— Идиотские дискуссии? — переспросила она, словно я только что оскорбил её предков. Она надула щёки и с шумом выпустила воздух. — Вот видишь. У нас нет ничего общего. Ты не принимаешь ни одного моего довода. Ты фанатично цепляешься за свои убеждения. В этом нет никакого смысла.

— В чём нет смысла?

— В нашей поездке. В нашем эксперименте. Во всём!

Она взглянула на телефон, потом на промелькнувший дорожный указатель. — Съезжай в Лейпциге. Высадишь меня у вокзала.

— Ты хочешь расстаться, потому что я дома не писаю стоя?

Вопреки ожиданиям, она улыбнулась. — Не делай вид, будто ты втайне не счастлив от меня избавиться, да ещё и без угрызений совести.

Ладно, очко в её пользу. Хотя перспектива в одиночку предстать перед трибуналом из прокатной конторы меня не радовала. И кроме того…

— Угрызения совести у меня есть. Почти половина третьего. Мы безнадёжно выбились из графика. Если я высажу тебя в Лейпциге, ты никогда не доберёшься до Гамбурга к пяти.

Пришлось признать: с диагнозом «комплекс спасателя» Лея, возможно, попала в точку. Иначе как объяснить, что я всё ещё чувствовал себя обязанным доставить к семье человека, который из «незнакомки» эволюционировал в «невменяемую»? И это при том, что на мне было немногим больше одежды, чем на стриптизёре в разгар смены!

— Я больше не еду в Гамбург, Беппо. Я передумала. Я не хочу видеть своего отца. Никогда больше в этой жизни.

— Могу я спросить, что он тебе сделал?

Она на мгновение замерла. Мне показалось, её губы беззвучно сложились в первые слова, но внутренний цензор приказал молчать.

— Не хочешь говорить?

— Нет, — сказала она и смахнула с ресниц внезапно набежавшую слезу. — Это мило, что ты пытаешься помочь. Ты хороший парень, Ливиус, правда. Но есть вещи, через которые человек должен пройти в одиночку.

— Хорошо, — сказал я, хотя для меня точка в этом деле поставлена не была.

Через час — мы сделали короткую остановку, чтобы я смог снова облачиться в одежду, — мы свернули на съезд Лейпциг-Юг. Лея вдруг начала яростно что-то строчить в телефоне, а затем сделала то, в чём у неё, кажется, был особый талант.

Она изменила своё мнение за долю секунды.

— Новая цель, — объявила она.

 

Отправить