Леа фон Армин.

 

Хорошо. Наконец-то. Снова.

Стужа пришла за ней еще на той проклятой парковке под Нюрнбергом. Она всегда так называла это состояние. Внутренний холод, который сковывал ее, когда мозг, этот безжалостный тиран в черепной коробке, отдавал телу приказ: «Пополнить запасы».

Леа знала ритуал наизусть.

Сначала — дрожь. Мелкая, нервная, стук зубов. Потом лед в желудке. И тогда нужно было вколоть в себя жидкий огонь. Иначе — замерзнуть изнутри. Насмерть.

Но сегодня она проигнорировала первые сигналы. Сегодня она была слишком увлечена игрой, болтовней с Ливиусом о деньгах, о какой-то ерунде. И Стужа наказала ее за это. Заставила сделать укол в этой грязной, вонючей клоаке. Слишком поздно. Слишком поспешно.

Слишком большая доза.

И вот теперь она здесь, в этом милосердном сне наяву. Она видела ужас в глазах Ливиуса, когда он нашел ее. Бедняга. Он не был готов. Стужа настигла его почти так же внезапно, как и ее саму.

Ее тело было парализовано. Она видела. Слышала. Но не могла пошевелиться. Как в том триллере, о котором она читала. Чем сильнее героиня пыталась вырваться из сонного паралича, тем глубже тонула в беспамятстве. Так и она. Тонула.

Ливиус выносил ее из туалета. Холодный ледяной дождь на лице. Свежий воздух после смрада. Но это не помогло. Она проваливалась глубже. В сон.

А во сне был он. Отец.

Фридберт.

Так они должны были его называть. По имени. Не папа. Не отец. Фридберт. Патриарх из прошлого тысячелетия, бог в белом халате, убежденный, что его право — вершить судьбы. Особенно судьбы своей семьи.

Два года назад он попытался купить ее парня, Мэдокса. Пять тысяч евро. Чтобы тот бросил ее и нашел себе «более подходящую» партнершу. Читай: черную. Леа написала в твитере, что ее отец — расист. С тех пор она его не видела. Мэдокс ушел. Фридберт снова победил. Не заплатив ни цента.

Ты всегда получаешь то, что хочешь, Фридберт? Даже сегодня?

Она хотела рассказать все Ливиусу. Всю правду. Что дело не только в обиде. Что есть другая причина.

Страх.

Чистый, животный страх.

Она должна была сказать ему, этому симпатяге с комплексом спасателя. Он так жалко бегал за своей бывшей, но в нем было что-то, внушающее доверие. Его голос… Она должна была сказать, что он все не так понял.

«Господи, Леа. У отца почти не осталось времени…»

Операция в пять. Ее сестра сказала, что она не должна опоздать.

«Завтра днем? Боже, это слишком, слишком поздно».

Операция ее отца.

Но на операционном столе должен был лежать не он.

А она. Под его ножом.

«Папа не может просто так это для тебя перенести. Ты ведь знаешь?»

Не Фридберту нужна была операция. А Леа.

И она боялась. Ужасно боялась. Даже если ее отец — лучший хирург Германии. Операция… Сама мысль о ней… Фридберт не давал ей больше нескольких месяцев. Может, недель.

«Такова природа рака».

Проклятая Стужа. Ее можно было победить только морфином.

Она хотела все рассказать Ливиусу. Но боялась. Что не хватит смелости. Так же, как не хватило смелости лечь на операцию в Гамбурге.

Может быть, она все же сможет. Когда действие морфина ослабнет. Когда закончится этот сон, в котором она уже видит его. Отца. В операционной. Он нетерпеливо смотрит на часы.

Почему она опаздывает?

Даже сегодня.

В ее, возможно, самый последний день.

 

 

Отправить