Я не стал звонить в полицию. Не стал повторять попытку прорваться сквозь садистский плейлист автопроката, который, казалось, специально создали для пыток в Гуантанамо.

Униженный. Избитый. Ограбленный. И — да, я признаю это — сломленный. Даже по моим собственным, заниженным за этот день меркам. Единственным желанием было — исчезнуть. Стереться с лица этой проклятой земли, с этой заснеженной парковки.

На секунду в воспаленном мозгу мелькнула мысль: встать на выезде с картонкой. Но с моей сегодняшней удачей меня бы подобрал единственный на всю Германию маньяк, маскирующийся под семьянина с детским креслом. Тот, что в своем гараже сдирает с учителей кожу картофелечисткой. К тому же повалил густой, липкий снег.

Выбора не было.

Я забрался в это скопище ржавого железа, болтов и пластика, которое Франц, вероятно, называл автомобилем. Сегодня эта консервная банка годилась лишь на то, чтобы служить доказательством: те машины из вирусных роликов, собранные на бечевке и суперклее, действительно существуют. И я сидел в одной из них. На пассажирском сиденье. Впереди — пятьдесят пять километров ада. Расстояние, которое на BMW мы бы пролетели за двадцать минут.

Хотя, если подумать, ощущения от поездки были почти те же. При условии, что вы лежите в коме и не реагируете на внешние раздражители. Любой другой, вроде меня, в этой капсуле смерти, тесной, как гроб, немедленно начинал задыхаться. Меня так и подмывало вцепиться в обмотанную скотчем ручку, потому что моя дверь дребезжала еще громче, чем двигатель, готовый вот-вот выплюнуть свои внутренности на автобан.

— Прости, — сказала Леа, включив дворники.

Работал, разумеется, только один. С моей стороны. Он скреб по лобовому стеклу, отчаянно отбиваясь от ледяного дождя.

— Мне правда очень жаль.

Я отмахнулся.

— Да ладно, проехали. Не каждый же день тебя избивает глава мафии скотопромышленников и обещает мучительную смерть, если ты не поможешь ему угнать машину.

— Нет, серьезно. Я ненавижу насилие.

— Да ну? А я и не заметил.

Она метнула в меня испепеляющий взгляд.

— Эй, я тебя не била! Я тебя спасла!

Она придвинулась ближе, чтобы хоть что-то видеть через мою половину стекла.

— Раз уж ты теперь так близко, — прошептал я ей прямо в ухо, — вот тебе мысль для дневника: насилие рождается в голове, облекается в слова, обрушивается на вещи и заканчивается кровью. Угон машины и кража свиней — это тоже насилие.

Она мотнула головой, и мне пришлось увернуться от ее растрепанных волос. Еще один удар, даже такой, мог бы отправить мой раскалывающийся череп в нокаут.

— Я так не думаю. Это ведь всего лишь деньги.

— Всего лишь деньги? — Мой смех прозвучал как истерический визг. — Так может говорить только избалованная папина дочка, никогда не знавшая нужды.

Она снова сместилась влево и опустила стекло.

Ручкой! Вы не ослышались. Крутящейся ручкой.

— До чего же ты поверхностный! Я это сразу поняла. В твоих глазах я — избалованная, незрелая фифа, живущая за счет родителей. Но ты меня не знаешь. Все, что ты обо мне думаешь, — твои предрассудки.

Я снова захохотал.

— Конечно. Я же не видел, как ты устроила хаос в доме престарелых, а потом за пару минут совершила преступлений на несколько томов Уголовного кодекса. Все это — домыслы. Как и вот это. — Я указал на багровый отек над правым глазом.

Она виновато кивнула. На ее лице снова проступила та уязвимость, та усталость.

— Да. То, что тебя избили, — это паршиво. И, для протокола: я не давала ему твое удостоверение. Когда я увидела их фургон, я схватила твою куртку, чтобы не рыться в ней на виду у всех. А когда доставала на улице ключ, твой бумажник выпал. Прямо под ноги Францу. Он собрал твои карточки и, видимо, успел изучить права, прежде чем вернуть его мне.

— Прекрасно. Теперь я хотя бы знаю, как убийцы с паяльными лампами найдут мой дом. Очень успокаивает.

— Как я уже сказала, это было паршиво. Но из-за машины не стоит так убиваться. — Она высунула руку в окно и попыталась смахнуть снег со стекла салфеткой.

— НЕ УБИВАТЬСЯ? Я сижу в этой передвижной швейной машинке и мысленно готовлюсь к допросу под светом стробоскопа! Хотя… — Я сделал паузу, переходя на ядовитый сарказм. — Постой. Я же могу использовать твое оправдание: «Ребята, это же всего лишь деньги».

Ветер швырнул в салон пригоршню мокрого снега. Температура упала до нуля, отражая состояние моей души.

— Да не будь ты таким занудой, — заговорила Леа. — По сути, эти идиоты из автопроката сами виноваты. Они просто напрашиваются, чтобы их надули.

— Что?

— Послушай, все эти Сиксты, Ависы и Херцы — они же не в своем уме. Что ты дал им в залог за эту тачку?

— Тысячу двести евро!

— Чепуха. Ты дал им кусок пластика, материальная ценность которого — полцента.

Я чувствовал себя школьником на уроке экономики для умственно отсталых.

— Раньше золотой талер и был золотым талером. А сегодня мы могли бы с тем же успехом обмениваться купюрами из «Монополии». Мы просто тасуем ничего не стоящие бумажки и заключаем пари с незнакомцами, что они смогут заключить такое же пари с другими.

— Гениально. Это называется экономика.

— Нет! Это безумие! Мы гоняем единицы и нули по проводам и начинаем шевелиться, только когда виртуальная цифра на несуществующем счете меняется. Вчера в газете писали: у городов нет денег на ремонт школ. Какая чушь! Деньги никуда не деваются! Помнишь локдаун? Никто ничего не тратил. Куда делись деньги?

Красные пятна проступили на ее бледном лице.

— Они все еще были здесь! Цветные бумажки, монеты, мигающие цифры на счетах — все на месте!

Я потребовал, чтобы она смотрела на дорогу. Единственный дворник, который не меняли со времен Тридцатилетней войны, размазывал грязь по стеклу. Его работа описывалась фразой: «Он очень старался». Синоним полного провала.

— Так почему никто не тратил деньги, если они никуда не делись? — не унималась она.

— Ты же сама сказала. Не было возможности.

— Ерунда! Ты мог бы просто переводить деньги своему парикмахеру!

— Без встречной услуги?

— Услуги за что? За то, что ты изменил цифру на его счете? В идеальном обществе деньги вообще не нужны! Все должны получать лучшее, а не довольствоваться необходимым!

— Что предполагает, что все будут выкладываться на полную. А они это делают, только когда им платят.

— Не-е-ет! — протянула она. — Нам просто нужно осознать, что мы дрессированные. Ты мог бы работать учителем бесплатно, если бы знал, что тебе не нужно платить за аренду. Твой арендодатель не брал бы с тебя денег, если бы мог прийти в автосалон и бесплатно взять новую машину. Каждый просто делает лучшее, на что способен.

Ну да. Конечно.

— Значит, мне сказать в прокате, что мы с тобой начали воплощать твою утопию на примере их машины за сто двадцать тысяч? И что в качестве компенсации мы вернем им эту консервную банку?

— В идеальном мире они бы это приняли.

Я покрутил пальцем у виска.

— В твоем идеальном мире завтра утром начнутся беспорядки. Толпы ринутся штурмовать автопрокаты. А за последнюю машину будут драться насмерть. Твоя теория ущербна. Она ведет к анархии. И тогда не самый способный, а самый сильный будет жить в доме у озера.

Она покачала головой.

— С каких это пор место под солнцем имеет что-то общее со справедливостью? Сегодня только наследники могут позволить себе купить дом.

— И эти «игровые деньги» должны быть заменены мускулами? Ты не видишь, к чему это ведет? — Я ткнул пальцем в свой заплывший глаз.

Она не посмотрела. Вместо этого она отстранилась, прижала руку к животу и сжалась в комок.

— Все в порядке?

— Да… нет… я не знаю.

Ее лицо сказало все. Капли пота на лбу. Блуждающий взгляд. Она стала еще бледнее, чем призрак-голландец Джон.

— Что с тобой?

— Шейк… — прохрипела она. — Он был испорчен.

Не включая поворотник, она рванула на обочину. На секунду меня охватил ужас, что ее сейчас стошнит прямо здесь, в этой тесной могиле на колесах. Но потом я увидел знак, который она, очевидно, заметила раньше: «Зона отдыха. 500 метров».

 

 

Отправить