— Ладно, не всегда срабатывает, — признала Леа двадцать минут спустя, осушив до последней капли свой молочный коктейль. Мы забились в самый угол придорожного кафе на трассе Нюрнберг-Фойхт-Ост, в липком полумраке, пахнущем старым фритюром и разочарованием. — Главное — настрой. Что дальше?

Мне хотелось сказать, что она хлебнула не коктейль, а чистый яд, если после такого провала вообще способна думать о продолжении этого безумия под названием «Последний день». Но мой рот был намертво запечатан куском гастрономической резины, которую здесь называли гамбургером. Я жевал его, казалось, целую вечность, и избавиться от него можно было, лишь дождавшись, пока кто-нибудь не применит на мне прием Геймлиха.

И в этот самый момент зазвонил мой телефон.

Ивонн!

— Серьезно? — Леа выхватила телефон со стола быстрее, чем я успел бы выплюнуть проклятый гамбургер. — Сердечки до и после имени? Она у тебя до сих пор так записана?

Она презрительно хмыкнула, разглядывая фото на экране.

— Симпатичная. Никогда бы не подумал, что у тебя есть вкус.

— Верни, — прохрипел я где-то между шестым и седьмым гудком. Еще секунда — и включится автоответчик, этот цифровой надгробный камень для несостоявшихся разговоров.

— Кем работает?

«Мастер по маникюру», — пронеслось у меня в голове, но я оставил Леа в неведении. Вся моя энергия ушла на то, чтобы вырвать у нее телефон и, шатаясь, подняться из-за стола в поисках тихого угла.

Я нашел его. Между двумя сиротливо мигающими игровыми автоматами. Однорукие чудища, пожирающие время и мелочь проезжающих бедолаг, для которых вращающиеся вишенки и лимоны были вершиной досуга.

— Я не мешаю? — прошептал в трубку голос Ивонн, нежный, как прикосновение к открытой ране.

— Нет, — соврал я, глядя сквозь грязное стекло на парковку, куда медленно, будто катафалк, заезжал скотовоз.

— Отлично. Я тут подумала… насчет завтра.

О боже. Отмена? Конец?

— Да?

— Ты уже приземлился?

— Нет. — Я наскоро объяснил про отмененный рейс и арендованную машину.

— И где ты сейчас?

— В районе Нюрнберга.

— Ясно, значит, еще пилить и пилить… Слушай, а что если ты сегодня заночуешь у меня? Могли бы начать наш разговор за ужином. Только ты и я.

Я почувствовал, как мышцы моего лица пытаются изобразить улыбку, но получается лишь уродливая гримаса. Радость? Да. Но она была отравлена.

Как мне ей ответить?

— Да, э-э… — пробормотал я. — Это… это отличная идея.

Единственное, что меня останавливает, — это психопатка, сидящая за соседним столиком. Та, которой я поклялся прожить этот день как последний, лишь бы она позволила довезти ее до Гамбурга.

Я был уверен: произнесенные вслух, эти мысли прозвучат еще более бредово.

Поэтому я сказал:

— Тут трасса наглухо стоит. Жуткая авария.

И в этот момент ад разверзся. Какофония дикого пиликанья, звона и треска вырвалась из обоих автоматов одновременно. Двое дальнобойщиков — мысленно я тут же окрестил их Такером и Дэйлом — набросились на машины, как стервятники на падаль. Я оказался зажат между двумя шарманщиками, испытывающими на мне новую, звуковую форму пытки.

— Что это у тебя там за грохот? — спросила Ивонн, ее голос стал напряженным.

— Э-э, прости…

Я вырвался из плена Такера и Дэйла и рухнул за пустой столик, подальше от Леа, подальше от всего.

— Я застрял на заправке.

— Погоди, я думала, ты в пробке.

— Да, мы съехали с трассы.

— Мы?

Черт. Я прикусил язык так сильно, что почувствовал вкус крови. Молодая мать за соседним столиком, одной рукой балансирующая подносом, а другой паркующая коляску, одарила меня странным взглядом.

— Осталась только одна машина в прокате. Пришлось взять ее с попутчиком. С Ле… э-э… с Лео.

— Кто такой Лео?

— Журналист. Ему тоже срочно в Берлин.

У всякой хорошей лжи должно быть зерно правды, — подумал я, тут же содрогнувшись. Слова «хорошая» и «ложь» в одном предложении после сегодняшнего дня вызывали у меня тошноту.

— Ладно. И вы никак не можете объехать эту пробку? — допытывалась Ивонн.

— Мы прямо в ней. Километров тридцать, не меньше.

Мать за соседним столом с немым изумлением уставилась в окно, на почти пустой в этот час автобан А9. Потом снова на меня.

— Как это «прямо в ней»? Ты же сказал, что ты на заправке.

Черт. С каких это пор Ивонн превратилась в детектива?

— На заправке! Мы последние полчаса ползли со скоростью черепахи и свернули сюда при первой же возможности. В туалет. Ждем, пока рассосется.

Еще один взгляд от моей соседки. На этот раз он говорил: «Этот парень либо не в себе, либо врет жене». За ним последовал тяжелый вздох Ивонн в трубке.

— Ну, тогда держу за тебя кулачки. Было бы так здорово, если бы все получилось сегодня.

Я пообещал торопиться, пообещал позвонить, как только мы снова сможем ехать быстрее пешехода. Повесив трубку, я отошел от женщины, которая, очевидно, уже вынесла мне приговор. Идиот. Изменщик. Честно говоря, я чувствовал себя и тем, и другим.

Когда я вернулся, наш столик был пуст. Исчезла Леа. Исчез ее недопитый коктейль. Моя куртка больше не висела на спинке стула. Исчез даже мой резиновый гамбургер.

Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной силой. Паника ледяной рукой сжала горло. Всё. Конец. Я больше никогда не увижу ни ее, ни свой бумажник, ни арендованную машину.

Я отчаянно огляделся и с облегчением выдохнул. Она была там, за стеклом. На улице. В моей куртке.

Леа стояла на парковке рядом с какой-то развалюхой и яростно спорила с тучным мужчиной в вытянутом спортивном костюме. Ее тактика переговоров, казалось, заключалась в том, чтобы постоянно тыкать ему ладонью в лицо, словно предлагая «дать пять». Он в ответ хватался за несуществующие волосы и тряс головой с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает себе шею.

Они сделали несколько шагов и скрылись за тем самым скотовозом, который, судя по запаху, был доверху набит свиньями.

— Ливиус?

Я вздрогнул. Низкий, басовитый голос прозвучал прямо у меня за спиной. Я обернулся. Надо мной нависал гигант ростом метра два с половиной, взирая на меня, как орел на мышь.

— Да?

— Окей, — буркнул он, шлепнул на стол тканевую сумку лососевого цвета и, шаркая ногами, удалился.

Я растерянно проводил его взглядом. Синий рабочий комбинезон, руки в масле. Автомеханик? Или наемный убийца, который только что под пытками выбил из своей жертвы мое имя и теперь принес мне на стол ее расчлененные останки?

Да, моя фантазия иногда выходит из-под контроля. Особенно в дни, когда приходится спасаться бегством от обезумевших заведующих еще до третьей чашки кофе.

Что это, черт возьми?

Я уже потянулся к молнии, но меня остановил окрик Леа.

— Руки прочь! Мое! — крикнула она, подбегая к столу.

— Что там внутри?

— Сюрприз. — Она плюхнулась на стул и стянула мою куртку.

— Это как-то связано с тем типом в трениках?

— Косвенно. Но не отвлекайся.

— От чего?

— От Ивонн. Что она хотела?

— Встретиться сегодня за ужином, — выпалил я.

— Хм. — Она нахмурилась. — Тогда, пожалуй, от Гамбурга придется отказаться.

Все мое существо вопило: «Да! Согласись!». Все, кроме проклятой совести. Если я читал ей нотации о том, что командировка не важнее рака отца, то мой ужин уж точно можно было отложить с куда большей легкостью, чем операцию.

— Нет, — сказал я, удивляясь собственной твердости. — Мы доведем это до конца.

— Ладно. Отлично. Так какой твой выбор?

Она придвинула к себе тяжелую на вид сумку и с глухим стуком убрала ее под стол. Если в моей теории о наемном убийце была хоть капля истины, то этот верзила оставил нам не часть тела, а скорее помповое ружье.

— Под «доведем до конца» я имел в виду нашу поездку. А не твою безумную идею с «Последним днем», — уточнил я.

Она озорно подмигнула.

— Да брось. Хотя бы в качестве мысленного эксперимента. Гипотеза в гипотезе. Представь, что ты хочешь сделать что-то особенное в свой последний день. Что бы это было? — Леа откинулась на спинку стула, впиваясь в меня взглядом.

Я хотел запротестовать, но не смог. Против воли в моей голове всплыла одна старая, почти детская фантазия.

— Ага, — она лукаво улыбнулась. — Вижу, за этим лбом таксы что-то зашевелилось. Давай, выкладывай. Что ты всегда хотел сделать, но боялся?

— Ладно. Но пообещай, что не будешь смеяться.

— Ох. Последний раз я слышала это на свидании в Тиндере, прямо перед тем, как «БерлинскийБык66» спустил штаны. Надеюсь, ты не об этом?

Я глубоко вздохнул.

— Думаю, я бы хотел присутствовать на собственных похоронах.

Она понимающе кивнула.

— То есть, умереть понарошку, — уточнил я. — Посмотреть, как все отреагируют. Увидеть лживых друзей и настоящих врагов.

Ее хищная ухмылка сказала мне, что идея упала на благодатную почву.

— И со скрытой камерой на оглашении завещания, — добавила она, развивая мою мрачную фантазию.

— Да. Прочитать собственный некролог. Услышать прощальные речи. Тайно заснять разговоры на поминках и наконец-то узнать, что люди на самом деле о тебе думали.

Леа мечтательно вздохнула.

— Вот это было бы нечто. Но, к сожалению, за один день это так же нереально, как мое желание — сесть в машину и рвануть в Барселону. Выпить кофе у Саграда Фамилия. Без подготовки. Без отелей, без чемоданов, только в том, что на тебе.

— О да, — вырвалось у меня. — Я бы тоже так хотел.

Я и правда часто мечтал об этом: приехать в аэропорт и купить билет на ближайший рейс. Куда угодно.

— И почему ты до сих пор этого не сделал? — спросила она так, будто мне сто лет, и девяносто девять из них я провел, глядя в потолок.

— Потому что это не так просто, когда у тебя есть ответственность.

— Ты имеешь в виду страх перемен?

— Нет, я имею в виду профессиональные обязательства. Нельзя просто позвонить директору школы и сказать, что ты не проверил выпускные экзамены, потому что спонтанно решил проскочить поворот на Курфюрстендамм и гнать до самой Каталонии.

— Ясное дело, работа для тебя важнее счастья, — снова съязвила Леа.

Но на этот раз я не поддался на провокацию. Наоборот, она дала мне в руки зеркало, которое я тут же повернул к ней.

— Я говорю и о моральных обязательствах. Может, в твоей семье в порядке вещей срываться в неизвестность, когда дома кому-то нужна помощь. Но у меня было долгое, прекрасное время, когда я с огромным удовольствием возвращался домой к Ивонн. Она была для меня всем: важным человеком, другом, слушателем. Я хотел делиться с ней своим днем, радостями и горестями. Таких людей не бросают спонтанно.

Леа коротко кашлянула в сгиб локтя.

— Ну, это опять же о многом говорит.

— В каком смысле?

— В том, что ты мечтаешь приползти домой к Ивонн, чтобы провести с ней уютный вечер, играя в «Монополию». Вместо того чтобы во время ваших «интимных дружеских бесед» просто спросить, не хочет ли она рвануть вместе с тобой в это самое приключение.

Бум!

Прямо в яблочко. Выстрел на поражение. И ведь она была права.

В моей мечте об уходе в закат Ивонн никогда не было. В аэропорту, за рулем машины, на пути в неизвестность я всегда был один. Я не знал, что это говорило о наших с ней отношениях. Я знал лишь одно: отправиться в такой экзистенциальный трип с кем-то вроде Леа мне не пришло бы в голову даже под действием самых сильных наркотиков.

— Неважно, — отрезала она. — Сойдемся на том, что на наши два больших последних желания сегодня времени не хватит.

Я с облегчением выдохнул. Она не стала развивать мысль о том, чтобы разослать всем моим контактам СМС о моей скоропостижной кончине. Хотя это, по крайней мере, решило бы проблему с ужином.

— Думаю, для нашего первого последнего дня этого достаточно, — предложил я. — Можешь устроить второй, но на сегодня хватит, верно?

— Ладно, — согласилась она слишком легко, и это должно было меня насторожить. — Но ты позволишь мне сделать еще одну, самую последнюю вещь?

— Какую? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Я знаю, вообще-то твоя очередь, Ливиус. Но ты же сам сказал, что больше не хочешь. Можно я тогда напоследок сделаю одну малюсенькую вещь, которую всегда хотела попробовать?

— О боже, что ты еще задумала?

Она рассмеялась, перегнулась через стол и поцеловала меня в лоб. Легкое, почти невесомое прикосновение. А затем схватила сумку, оставленную верзилой.

— Пойдем со мной, Беппо. Я тебе покажу.

 

 

Отправить