Подъём оказался не таким мучительным, как я опасался. Верёвочная лестница, конечно, раскачивалась, и чем выше мы забирались, тем яростнее налетал ветер, — но молодость прежде всего означает блаженное неведение об опасностях, которые таит в себе жизнь.

А поскольку мы не думали ни о переломах черепа, ни о параличе, то и не боялись карабкаться по шаткому склону к деревянной платформе, служившей террасой домика на дереве.

Платформа была сколочена из того же материала, что и сам дуб-хозяин: необработанные, грубо отёсанные доски, стянутые толстыми пеньковыми верёвками.

Вход, завешенный брезентом от грузовика, оказался настолько низким и узким, что пролезать через него приходилось на четвереньках, точно через собачий лаз. Но внутри квадратная комнатка неожиданно поражала простором. Небольшая полка из некрашеных досок. Металлический сундук. Он да настольная лампа на батарейках — вот, собственно, и всё убранство.

Узкое окошко открывало неплохой вид на лес и петляющую меж деревьев просёлочную дорогу.

Заикающийся Питер застелил пол клетчатыми подушками, на которых мы и расселись.

— Не думал, что вы справитесь, — он усмехнулся себе под нос и откинул крышку металлического сундука. Спросил, не хотим ли мы шоколада, но мы не могли представить себе ничего более немыслимого.

Сидеть с осуждённым педофилом в месте, о существовании которого, вероятно, не знала ни одна живая душа, высоко в бранденбургских лесах, — уже само по себе было запредельной глупостью. А вот класть в рот что-либо из того, что этот бродяга здесь припрятал, — это было бы настоящим безумием.

— Так что там с дворнягой? — грубо оборвал молчание Марк. — Где доказательство, что она не может сдохнуть? У нас нет на это целого дня.

— Хорошо, хорошо.

Заикающийся Питер извлёк из сундука жестяную коробку из-под печенья и нервными, подрагивающими пальцами открыл крышку.

Он облизнул губы и достал три фотографии — каждая размером с пивную подставку.

— Обратите внимание на дату, — попросил он и показал нам первый снимок.

Тринадцатое октября 1987 года. На фотографии — крохотный щенок, безошибочно узнаваемый по лохматой, торчащей во все стороны шерсти - Гизмо.

— Ему тогда было четыре месяца. Я забрал его у жены фермера в Бискоу — он цапнул её за руку. Она больше не хотела этого малыша.

Он мечтательно улыбнулся, поглаживая большим пальцем слегка выцветший снимок.

— А вот здесь — первое сентября, мой тридцать четвёртый день рождения, почти год спустя.

Мы посмотрели на фотографию, сделанную на каменной террасе отдельно стоящего дома. Гизмо грелся на солнце, лениво подставляя фотографу живот и грудь с характерными чёрными S-образными отметинами.

Я чувствовал нарастающее беспокойство Марка рядом.

— Чувак, если мы должны торчать тут ради твоего поэтического альбома, то…

— Это похоже на поэзию? — тихо спросил Заикающийся Питер и показал нам третью фотографию.

Двенадцатое апреля 1989 года. Просёлочная дорога.

Гизмо лежал — как и прежде, вытянувшись, — наполовину на асфальте, наполовину за белой разделительной линией. С единственным отличием: голова его была раздавлена. По центру раздробленного черепа тянулся чёткий след от шины, а содержимое — кровь и мозг — было разбросано по дороге бурыми брызгами.

— Чувак… — выдохнул Марк.

Я не произнёс ни слова. Я заворожённо смотрел на этот пушистый вопросительный знак, превратившийся в безмолвное обвинение.

— Ты шутишь?

Заикающийся Питер покачал головой.

— Гизмо сбила «Лада». Я собственными глазами видел, как этот ублюдок даже прибавил газу, заметив пса, греющегося на дороге.

Слёзы навернулись ему на глаза, и ничто не давало мне оснований сомневаться в его словах.

Ничто — кроме моего собственного здравого смысла.

— Но это полная чушь! — взревел Марк.

Порыв ветра тряхнул домик на дереве так, что заскрипели все доски. Я с тревогой покосился в окно — сидя на полу, сквозь него я видел лишь серое, набухшее небо.

— Называйте как хотите, — Заикающийся Питер пожал плечами. — В жизни полно вещей, которые нельзя объяснить. Взять хотя бы меня, например.

Слова вдруг застряли у меня в горле, и я почувствовал, как начинаю запинаться — стоило мне ощутить, что человек напротив догадывается о чём-то недобром.

— Мы не замышляем ничего плохого, — выпалил я.

Марк раздражённо покосился на меня.

— Верно, не ты, — Заикающийся Питер перевёл взгляд и указал на Марка. — Твой брат строит из себя злодея, но я знаю: он и мухи не обидит.

— Не будь так уверен, — проворчал Марк.

— О, я уверен. У меня во рту — радар заикания, — Питер усмехнулся. — И он подсказывает мне, что вы, ребята, на самом деле неплохие парни.

«А ты на самом деле свихнувшийся педофил», — подумал я и указал на фотографии:

— Так ты хочешь сказать, что эта грязная развалина — тот самый Гизмо?

Он кивнул.

— Тот самый Гизмо, который ждёт сейчас внизу, у дерева?

— Или бродит где-то поблизости, да. Понятия не имею, чем он занимается, когда я наверху. Он очень самостоятельный — полгода жил совсем один, пока я работал на стройке. Однажды я затащил его сюда по лестнице, но ему не понравилось. С тех пор предпочитаю оставлять его внизу.

— Интересно, — с иронией протянул Марк, наклоняясь к Заикающемуся Питеру. — Но расскажи-ка. Как это произошло? Ты похоронил собаку, а она потом выбралась из могилы, как в «Кладбище домашних животных»?

Питер покачал головой, и на его лице проступило искреннее возмущение.

— Нет, конечно нет. Всё было совсем иначе.

Он выждал, пока налетевший ветер не перестал свистеть в щелях между половицами, и продолжил тихо, почти шёпотом:

— После аварии я пошёл домой за тачкой и лопатой, чтобы соскрести Гизмо с асфальта и похоронить его в саду. Но когда вернулся…

Он сглотнул.

— Когда я пришёл, он стоял перед дверью и вилял хвостом.

— Ой, хватит! — вырвалось у меня.

Заикающийся Питер посмотрел на меня. Его взгляд действовал как магнит — я не мог оторваться от этих ясных тёмных глаз.

— Мир полон чудес и загадок, — произнёс он. — Или вы можете объяснить мне, как работает микроволновка? Или эти новомодные автомобильные телефоны?

Марк рассмеялся.

— Нет, не можем. Но какой-нибудь умный физик это растолкует. А одного взгляда на ваши фотомонтажи достаточно, чтобы разглядеть подделку.

Он ткнул пальцем в снимки. Лицо Заикающегося Питера исказилось от негодования.

— Это не поддельные фотографии, — возразил он. — Я сам их делал.

— Ага? Тогда почему этот зверь внизу всё ещё дышит?

Марк сердито топнул ногой. Раздался гулкий звук, словно он ударил по африканскому барабану в джунглях. Весь домик на мгновение завибрировал, и эти вибрации отозвались где-то у меня внутри, усиливая нервозность.

Заикающийся Питер, видя, что мы не верим ни единому его слову, несмотря на фотографии, тяжело вздохнул. Казалось, он борется сам с собой, решая, может ли нам довериться. Наконец собрался с духом и спросил:

— Хорошо. Что вы знаете об озере Сторков?

Мы с братом одновременно пожали плечами.

— Вы наверняка видели аиста на городском гербе — на въездной вывеске?

Мы кивнули.

— Принятие желаемого за действительное, — объяснил он. — Жители предпочли ассоциироваться с красивой птицей, а не со смертоносной трясиной.

Он покачал головой — наполовину с усмешкой, наполовину с раздражением.

— «Сторков» может звучать похоже на «аист», но происходит от слова «sturkuowe» — славянского корня, означающего «болото».

— О, только не урок истории, — простонал Марк, но остался сидеть.

Что до меня, я вынужден был признать: этот день оказался на удивление захватывающим, и мне не терпелось услышать продолжение рассказа лесного отшельника. Лишь бы мы вовремя добрались до теннисного корта.

— Итак, большое озеро Сторков — на самом деле болотное озеро. А в иле на его дне скрывается нечто, что никому не нужно видеть.

— И что же это?

— Зеркало! — Заикающийся Питер обвёл руками воображаемый прямоугольник рамы. — Тот, кто заглядывает в него, — меняется.

— Каким образом?

— Оно выворачивает тебя наизнанку, справа налево, как свитер, надетый швами наружу.

— Я не понимаю, — сказал я.

— Это и правда непросто. Позвольте объяснить иначе: всё хорошее и прекрасное в тебе превращается в свою противоположность. А всё дурное становится добрым. Негативное — позитивным, и наоборот.

Он помедлил.

— Внешне ты остаёшься прежним собой. Но внутри твоя душа полностью перевёрнута.

Должно быть, он прочёл непонимание в наших глазах и решил объяснить на примере.

— Жила-была девочка, ей не было ещё и пяти лет. Милая, всегда улыбающаяся маленькая кроха. Её отец держал рыбный ресторанчик у озера и раз в неделю сам выходил на рыбалку. Однажды — должно быть, лет десять назад — он вытащил из воды не судака, а какой-то прямоугольный кусок мусора. Так ему показалось поначалу. Будучи человеком, любящим природу, он извлёк находку на берег. Только это был не мусор. Это было зеркало. Он счистил с него грязь и заглянул в своё отражение.

— Позвольте угадать: вскоре после этого он умер.

Заикающийся Питер покачал головой.

— Ты что, не слушаешь? Я же сказал: зеркало меняет тебя. Оно никого не убивает. Убиваем только мы, люди.

Он уложил фотографии, которые держал на коленях, обратно в жестяную коробку.

— Но ты всё-таки прав. Три дня спустя отец засунул двустволку себе в рот и нажал на курок.

— И во всём виновато зеркало?

— Другого объяснения нет. Ты должен понять: этот человек был набожным католиком. Он свято верил, что самоубийцы горят в аду, но сам стал грезить о смерти. О том, что его собственная вера строжайше запрещала.

— А какое отношение это имеет к твоей собаке? — спросил Марк, уже нескрываемо раздражённый. — И при чём тут девочка?

— Не торопись. Я расскажу об этом позже.

Заикающийся Питер схватился за горло и сглотнул. Инстинктивно я тоже коснулся собственного горла, продолжая слушать.

— После смерти отца мать продала дом и переехала в другой город с единственной дочерью. У меня тогда ещё был свой маленький магазинчик подержанных вещей, и она разрешила мне расчистить дом, забрав всё, что покажется ценным.

— И там ты нашёл зеркало?

— Не я. Гизмо.

Его голос дрогнул.

— Я взял его с собой на расчистку, и он обнаружил эту штуку в подвале. Должно быть, ужасно разволновался — я слышал, как он лает как бешеный, а потом раздался грохот. Прежде чем я успел спуститься, он опрокинул зеркало и разбил его на несколько кусков. Длинный осколок вонзился ему в заднюю лапу.

На мгновение губы Заикающегося Питера задрожали, словно одно воспоминание об этом до сих пор причиняло ему боль.

— Я отвёл его к старому Маркворту, ветеринару в Райхенвальде. Помню всё так, будто это было вчера. Я сидел в приёмной, потому что Маркворт терпеть не мог, когда хозяева заглядывали ему через плечо во время работы. И, оглядываясь назад, я благодарен ему за эту его эксцентричность.

Он сделал паузу.

— Потому что внезапно, прямо посреди осмотра, произошло кратковременное отключение электричества. Кромешная тьма — мгновенно, словно кто-то накинул на мир чёрный мешок. Я услышал крик Маркворта. А когда свет вернулся, он распахнул дверь и выглядел… как сама Смерть.

Голос Заикающегося Питера становился всё тише, но при этом набирал какую-то особую, вязкую силу. Мы с Марком невольно подались вперёд, чтобы расслышать каждое слово. Странная атмосфера напоминала ночной костёр, у которого друзья рассказывают друг другу страшные истории.

— Он провёл меня в боковую комнату и прошептал, что именно извлёк из лапы Гизмо. И откуда взялась остальная часть зеркала.

— Ветеринар? — переспросил я.

— Да. Маркворту тогда было под семьдесят. Он был уроженцем региона Одер-Шпрее — житель в восьмом поколении. Он знал все легенды и мифы этой местности. А значит, разумеется, знал и о Зеркале Души.

— Разумеется, — передразнил Марк.

Заикающийся Питер остался невозмутим.

— Это зеркало, которому не нужен свет. В нём ты видишь своё отражение даже в кромешной тьме.

— И он извлёк осколок из лапы Гизмо?

Питер кивнул.

— Именно. Когда погас свет, Маркворт всё ещё мог видеть собственные глаза в осколке. К счастью, он лишь мельком глянул, но и этого хватило. Хватило, чтобы изменить его настолько, что на следующий день он бросил практику и сделал то, чего не делал ни один Маркворт до него: уехал. Я больше никогда о нём не слышал.

— И всё это — из-за зеркала?

Я недоверчиво уставился на него.

— Не из-за зеркала. Из-за Зеркала Души Сторкова.

Пока Заикающийся Питер продолжал говорить, его взгляд беспокойно метался между нами.

— Перед своим бегством из Райхенвальда — а это было именно бегство — Маркворт вернулся к дому владельца ресторана и избавился от зеркала. Он запретил мне идти с ним — слишком опасно. Но я ждал в саду и видел, как он спускается в подвал: в тёмных солнцезащитных очках, с непрозрачным брезентом в руках. Через несколько минут он поднялся наверх. Осколки были завёрнуты в брезент. Лицо залито по́том, словно он тащил через сад стиральную машину.

— К озеру? — спросил Марк.

Заикающийся Питер кивнул.

— Он бил по свёртку молотком, пока стекло не превратилось в порошок. А потом рассыпал зеркальную пыль над озером — как прах покойника. Чтобы никто. Больше. Никогда. Не смог заглянуть в Зеркало Души.

Мой брат поднялся на ноги и постучал двумя пальцами по лбу.

— Итак, у нас есть семьянин, который пустил себе пулю в рот, и ветеринар, который выбрасывает мусор перед тем, как закрыть практику. Какого чёрта всё это имеет отношение к твоей собаке?

Марку пришлось слегка пригнуть голову, чтобы не удариться о деревянные перекрытия. Заикающийся Питер остался сидеть у его ног.

— Я тоже не хотел верить Маркворту. Думал, что он спятил — как вы сейчас думаете обо мне. Но потом я испытал это сам. Потому что Гизмо тоже изменился после того, как заглянул в зеркало.

Я увидел, как сузились его зрачки.

— Не люблю это говорить, но до зеркала он был скверным псом. Диким, непослушным. По правде сказать — злобным. Он давил кур, гонял овец, гадил в моей квартире и с особым наслаждением облаивал маленьких детей. Он то и дело перегрызал поводок, и несколько раз я всерьёз подумывал просто бросить его.

Питер помолчал.

— Но после зеркала он стал совсем другой собакой. Ласковый, послушный, отлично ладил с детьми и даже приучился к туалету.

Он снова замолчал. И кое-что ещё было не так.

— Он стал бессмертен, — произнёс я.

Я хотел, чтобы это прозвучало насмешливее, чем вышло на самом деле.

— Именно, — подтвердил Заикающийся Питер. — Потому что в этом и заключается истинная сила Зеркала Сторкова. Тот, кто заглянет в него, меняется. И это изменение необратимо.

Марк рассмеялся.

— Ну, я в жизни не слышал такой полной чуши.

— Но это правда. Никто из тех, кто когда-либо смотрел в зеркало, не может умереть естественной смертью. И никакой другой человек не способен тебя убить.

— Так что ты остаёшься навечно?

— Навечно и бесконечно на этой планете, да? Как вампир?

Заикающийся Питер почесал шелушащуюся кожу на бородатой щеке и покачал головой.

— Вампиров не существует. Ни одно живое существо не стало бы терпеть проклятие вечной жизни так долго, если бы у него был хоть малейший шанс его снять.

— Самоубийство? — выдохнул я, невольно заинтригованный этой нелепой жуткой историей.

— Именно. Потому что это единственный способ для существа, заглянувшего в Зеркало Души, положить конец своему существованию. Убить себя можно только собственной рукой. Ничто и никто другой на это не способен. Даже автомобильная шина, раздавившая тебе череп, — разве что…

Заикающийся Питер глубоко вздохнул. Судя по его интонации, фраза осталась незаконченной. Мы ждали продолжения, но он молчал, задумчиво потирая подбородок.

Его взгляд упал на мою грудь — и вдруг у меня возникло отчётливое ощущение, что он боится поднять глаза к моему лицу.

— Кроме чего? — спросил Марк.

Заикающийся Питер покачал головой.

— Ничего. Неважно.

— Что неважно? Ты же собирался что-то сказать!

Покачивания головой стали судорожными, лихорадочными.

— Лучше… л-лучше… лучше вам… лучше уходите. С-сейчас же.

Он вскочил на ноги, и мы последовали его примеру — одновременно озадаченные и напуганные тем, что он вдруг заикается сильнее прежнего.

Мы ещё какое-то время засыпали его вопросами, но он становился всё более замкнутым, а его заикание — всё более сильным, и наконец мы начали спуск. Обратный путь оказался труднее подъёма: верёвочная лестница успела намокнуть и сделалась скользкой.

Я не мог взять в толк, что́ вдруг случилось с этим странным человеком. Мы ведь ничего не сказали, ничего не сделали. Его внезапная, резкая перемена не поддавалась объяснению.

Только когда я ступил на твёрдую землю и машинально поправил воротник куртки, я наконец понял, почему он так пристально смотрел на мою грудь.

И что именно лишило его голоса.

Ожерелье Сэнди.

То самое, которое я нашёл вчера на ветке рядом с сараем и в порыве детского романтизма надел на шею. То самое, которое, должно быть, выскользнуло из-под моей футболки, пока мы сидели в домике на дереве.

 

Отправить