В тысяча девятьсот девяносто третьем году тринадцатилетние подростки творили странные вещи.

Они ходили на сентиментальные фильмы вроде «Телохранителя», втайне надеясь, что девчонка, для которой ты купил билет, позволит тебе то же, что Уитни Хьюстон позволяла Кевину Костнеру. Наивность, разумеется, граничила с помешательством, но в тринадцать лет границы вообще штука зыбкая.

Они собирались на площади Теодора Хойсса, а оттуда шумной ордой вваливались на дни рождения, куда их никто не приглашал.

И они — мы — игнорировали абсолютно все разумные предупреждения родителей.

«Держитесь подальше от сигарет».

«Убавьте громкость на своём Walkman, если не хотите оглохнуть».

Или классическое — то самое, которое вдалбливали нам с тех пор, как мы себя помнили:

«Держитесь подальше от незнакомцев».

Что касается последнего — мы с Марком, как водится, поступили ровно наоборот. Мы шли по пятам за ходячим пугалом по чему-то слишком узкому для лесной дороги и слишком широкому для тропинки. И шли, превосходно понимая, что преследуем сумасшедшего, которого полиция числила в сексуальных преступниках.

Мы что, совсем рехнулись?

— Мы что, с ума сошли? — спросил я Марка, который снова шагал впереди. — Ты же знаешь, кто он. Правда?

— Заикающийся Питер. Он сам назвался, когда ты его спросил.

— Тогда какого чёрта мы тащимся с ним по лесу?

Марк остановился. Я тоже.

— Ты серьёзно думаешь, что он справится с нами обоими? — Он напряг бицепсы и выпятил грудь, точно позировал для обложки журнала, которого ещё не существовало.

— Да, — сказал я. — Конечно. Если у него есть пистолет.

— Пистолет! — презрительно сплюнул Марк. — Не будь трусом. Он сказал, что хочет доказать нам — его собака бессмертна. Только не говори, что тебе не интересно.

— Чёрт возьми, это именно то, что делают педофилы. Если бы нам было четыре года, он бы заманил нас кроликом.

— Ты больной!

Марк двинулся дальше. Я не хотел оставлять его одного. И сам оставаться один тоже не хотел. Поэтому пошёл следом.

Заикающийся Питер к тому моменту уже растворился среди деревьев, но Гизмо — его пёс — вернулся, терпеливо подождал, пока мы нагоним, а потом повёл нас вперёд, то и дело оглядываясь, словно проверяя, не передумали ли мы.

Не передумали.

Он вывел нас на небольшую поляну.

— И что теперь?

Заикающегося Питера нигде не было. Вокруг — мох, сухие ветки, прелая листва и широко расставленные деревья с тёмными, почти чёрными стволами. Лес стоял неподвижно, как декорация.

— Он просто издевается над нами, — сказал я, машинально отдирая кору с дерева, к которому прислонился.

Гизмо улёгся плашмя, положив морду на передние лапы. Ждал.

— То есть что это за бред про убежище в лесу, где он якобы теперь живёт?

— Я давно не живу в том бунгало, — раздался голос откуда-то из ниоткуда. — Слишком много людей, которые меня не любят, повадились заходить в гости.

Мы с Марком переглянулись.

— А почему его зовут Заикающийся Питер, если он говорит совершенно нормально? — шёпотом спросил Марк.

— Потому что вы не представляете никакой опасности, — ответил голос сверху.

Мы задрали головы.

— Я заикаюсь только тогда, когда приходится разговаривать с плохими людьми.

Крупная капля дождя угодила мне прямо в глаз, и я не сразу его разглядел. Марку тоже приходилось щуриться — дождь припустил не вовремя.

— Эй. Я здесь.

Примерно в шести метрах над нами из листвы высунулась рука и помахала — приветливо, почти по-детски.

— Ничего себе… — выдохнул Марк.

Я не мог не согласиться.

Как ему это удалось?

Мой вопрос касался сразу двух вещей. Во-первых — как этот громадный домик на дереве вообще оказался на вершине дуба, точно вырос там сам. Во-вторых — как Питер успел забраться туда так быстро, словно его втянуло наверх невидимой лебёдкой.

Ответ на второй вопрос не заставил себя ждать. Раздался громкий треск, и я с криком отшатнулся — конец верёвочной лестницы рухнул прямо к моим ногам, хлестнув по земле, как змея.

— Поднимайтесь! — крикнул Заикающийся Питер.

Смех его, долетавший с высоты, звучал совсем не зловеще. Но это ничего не значило.

Мы показали ему средний палец и уже развернулись, чтобы уйти. Уже почти ушли. Но тогда он прибегнул к простейшему трюку — тому самому, который заставляет почти каждого самонадеянного подростка на свете делать именно то, чего он делать не хочет.

Он ударил по нашей гордости.

— Спорим, вы просто боитесь! Трусы!

 

Отправить