Если погода решила высказать своё мнение о нашем приезде, то вердикт не оставлял сомнений: следующий день начался ещё в полночь — с ливня, который почти без передышки хлестал всю субботу.

Накануне мы надрывались в тридцатиградусном пекле, перетаскивая скарб из трейлера в дом до самых сумерек. А нынешним утром папе пришлось растапливать дровяную печь, чтобы мы не стучали зубами от холода.

Резкий перепад температуры спровоцировал у матери приступ мигрени. Впрочем, возможно, дело было и в тех разговорах, что она вела с отцом глубокой ночью — о Заикающемся Питере и опасностях, которые он мог представлять.

Так или иначе, голова у неё раскалывалась.

Нам, детям, благоразумнее было бы отсидеться дома в такую мерзкую погоду. Но попробуйте втолковать двум самопровозглашённым непобедимым хвастунам что-нибудь о летних простудах и падающих в лесу ветках.

— Просто отпустите их, раз уж им так не терпится погибнуть, — бросил отец, когда мы распахнули входную дверь.

Без дождевиков, разумеется.

Мать не возразила — вероятно, из-за того отбойного молотка, что сотрясал её нервы изнутри.

Шум леса оглушал. Ветер со стороны озера свистел в листве, превращая кроны в единый гудящий орган.

Я замёрз с первых же шагов, но был слишком горд, чтобы обернуться и напрашиваться на торжествующее «Ну вот, я же говорила!», натягивая толстовку поверх футболки с длинным рукавом.

После затянувшегося сна и позднего завтрака было чуть за час дня. Больше двадцати семи часов до моего первого свидания с загадочно красивой девушкой, имя которой я теперь знал — Сэнди.

Но казалось, будто мы отправились в путь незадолго до заката. Словно кто-то накрыл мир серым бетонным колпаком облаков, и всё вокруг сделалось мрачным, гнетущим. Первый по-настоящему отвратительный день лета.

Дурной знак, — подумал я.

— Как думаешь, она справится? — спросил я Марка.

— Конечно. Она всегда справляется.

Телевизора у нас ещё не было — вернее, работающего. Папа собирался чинить антенну на крыше в понедельник, но к тому времени Уимблдон давно закончится.

Сегодня Штеффи играла против Яны Новотной. Борис на сей раз вылетел ещё в полуфинале, так что мужской финал меня совершенно не волновал. Но когда Граф выходила на корт в Лондоне — через два часа, в четырнадцать ноль-ноль по местному времени, — для нас с братом было делом чести прильнуть к экрану.

Именно такой экран мы и надеялись отыскать в каком-нибудь пабе или кафе здесь, посреди этой глуши.

Вскоре мы вышли на «B246» — просёлочную дорогу, уходившую на восток к Глинике и на запад к железнодорожной станции. Шли мы всего минут десять, но волосы уже промокли насквозь, а ноги мёрзли всё сильнее.

Ливень прекратился. Ему на смену пришла мелкая, настырная морось, окутывавшая нас со всех сторон, пропитывавшая каждый квадратный сантиметр одежды.

Когда позади скрылся из виду просёлок, ведущий к маленькому лесному посёлку — а значит, и к нашему дому, — Марк резко остановился.

— Что такое?

Я едва не врезался ему в спину.

— Вон, — он указал вперёд.

— А что с ним? — Я остался на шаг позади брата. — Он мёртв?

Марк покачал головой:

— Не знаю. Не похоже.

Он опустился на колени, и в тот же миг пушистый комочек песочного цвета поднял голову.

— Эй, дружок. Ты чего тут разлёгся?

Собака лежала прямо на дороге — наполовину на асфальте, наполовину на белой разметке. Как сбитая машиной лиса — только без разорванного брюха и с ровным дыханием. По левому боку, прямо на рёбрах, тянулась S-образная чёрная полоса шерсти, похожая на зеркально отражённый вопросительный знак.

Марк протянул руку, и пёс тут же принялся вылизывать его пальцы.

— Может, его сбила машина? — спросил я, заглядывая брату через плечо.

Сзади подъехал «Фольксваген-Поло», мигнул фарами и, не сбавляя скорости, промчался мимо.

— Не думаю, — сказал Марк. — Смотри.

И правда: животное без труда поднялось, потянулось, зевнуло — и, похоже, не испытывало ни малейшей боли. Шерсть у него была насквозь мокрой, в чём мы с содроганием убедились, когда он отряхнулся.

— Чувак, нельзя же просто так спать посреди дороги!

Марк рассмеялся и вытер брызги с лица.

У меня возникло странное ощущение, будто собака кивнула моему брату. Во всяком случае, она опустила морду, а затем неторопливо отошла на несколько шагов в сторону — ровно настолько, чтобы убраться с проезжей части.

Пойдёмте.

— На нём нет ошейника, — заметил я.

И тут рядом со мной, в лесу, что-то затрещало. А потом раздался голос:

— Пожалуйста, не причиняйте ему вреда.

Мы обернулись, вздрогнув от неожиданности.

В нескольких шагах от нас, между двумя соснами, стоял невероятно худой мужчина. Его вид вызывал в воображении жутковатое видение ожившего пугала.

На нём были рваные кроссовки, застиранная парка цвета хаки, а бо́льшую часть длинных сальных волос он спрятал под бейсболкой с логотипом «Энерги Коттбус».

— Простите, простите, — забормотал он.

Я узнал это выражение лица — но никогда прежде не видел его таким сильным у человека старше себя.

Этот человек боялся. Нас.

Это читалось в его бегающих глазах, в сгорбленных плечах, между которыми он прятал овальную голову. Вся его поза — покорная, сжатая — говорила об одном: он старался не представлять собой мишень для потенциального агрессора.

Он тяжело дышал приоткрытым ртом, и короткие шажки, которыми он приближался к нам, выдавали его нежелание. Незнакомец явно предпочёл бы развернуться и раствориться в лесу — если бы что-то не заставило его покинуть укрытие.

И этим «что-то», как мы вскоре узнали, была собака.

— Что с тобой? — спросил Марк.

К этому моменту мы стояли уже не на дороге, а на узкой полоске травы между шоссе и подлеском. Мой брат сморщил нос — хотя причин для этого не было. Мужчина выглядел как бродяга, и всё же мокрый пёс, которого Марк только что гладил, пах лесом и сырой землёй куда сильнее, чем незнакомец перед нами.

— Никаких проблем. Я не собираюсь доставлять вам проблем, ребята, правда не собираюсь. Просто хочу забрать Гизмо — и уйду.

Он позвал собаку, и на его губах дрогнула застенчивая улыбка, когда животное повернуло к нему голову.

— Это твоя? — спросил я.

Мужчина молча кивнул.

Неужели он и правда думал, что мы хотим причинить ему вред?

Я погладил Гизмо, когда тот лениво прошествовал мимо, — чтобы показать незнакомцу: мы вовсе не живодёры. Совсем наоборот.

В нашей школе двое мальчишек из параллельного класса как-то хвастались, что стреляли по лягушкам из пневматических пистолетов в гравийном карьере на Тойфельсберге. Оба потом крепко навернулись с велосипедов — и хоть убей не могли вспомнить, кто воткнул им палки в спицы, когда родители и учителя стали допытываться.

— Вам бы следить за ним повнимательнее, — сказал я. — Он лежал прямо посреди дороги. Могло случиться что угодно.

Даже произнося это, я понимал, как всезнающе и неуместно высокомерно звучу.

Ладно, этот лесовик выглядит странно. Но он взрослый. Он ничего мне не сделал. Так почему я разговариваю с ним таким тоном, словно я выше его?

Впрочем, мужчину это, похоже, не смутило. Он даже слегка расслабился и улыбнулся.

— Да, я знаю. Гизмо часто так делает.

— Часто?

Марк посмотрел направо, потом налево — серьёзно, как дошкольник перед переходом улицы. С востока приближался грузовик, явно летевший быстрее сотни в час.

Марк подождал, пока громыхающая махина промчится мимо, потом, глядя на Гизмо, сказал:

— Рано или поздно это плохо кончится, раз ему так нравится дрыхнуть на асфальте.

Улыбка пугала стала шире.

— Нет. Ничего плохого не случится.

— Да? Он что, бессмертный?

— Именно.

Мы с Марком разом перестали смеяться.

— Простите?

— Ты всё правильно услышал.

Он сглотнул.

— Гизмо чувствует боль. Он может страдать. Поэтому я и не хотел, чтобы вы причиняли ему вред — потому что кости у него всегда заживают очень долго. Или ожоги, которые он получает, когда другие дети тушат об него сигареты. Но…

Он поправил бейсболку и почесал зудящее место на макушке.

— …но умереть? Нет.

Он покачал головой.

— Это невозможно. Гизмо нельзя убить. У него был контакт, понимаешь?

Вот так мы и познакомились с Заикающимся Питером.

 

Отправить