Папа цокнул языком.

Тот самый звук, каким реагируют на мелкий конфуз, — когда кто-то шмыгнёт носом в автобусе или ребёнок громко зачавкает за столом. Пустяк. Досадная мелочь.

Он делал вид, будто кровь, хлещущая из вскрытой артерии, для него не более чем лёгкая неприятность. Она пропитала его джинсы, окрасив ткань в чёрный, и растеклась по пеплу у его ног. Вскоре сапоги стояли в луже.

— Ты же знаешь — ты не можешь убить меня, Саймон.

Он звучал почти дружелюбно, хотя я видел: боль, которую он ощущал вопреки отражению, давалась ему с трудом.

Я кивнул. Гордый тем, что на мгновение сумел преодолеть своё нежелание. Мне стоило огромных усилий заглушить голос в голове, который незадолго до выстрела приказал мне сменить жертву.

«Возьми мать. Мать. Не отца».

Я что, терял рассудок?

Далеко над озером ворона издала жалобный крик, и он нашёл эхо в деревьях на острове — протяжное, гаснущее, словно предсмертный стон.

— Никто не может убить меня, Саймон. Я бессмертен.

Он двинулся ко мне, слегка оседая при каждом шаге.

— Это и правда глупо, — сказал он с упрёком.

Вокруг носа он медленно бледнел, будто мел проступал сквозь кожу.

— Хорошо, я теперь на какое-то время ослаблен. Скоро не смогу двигаться. Ладно, но что ты собираешься делать? Снова поджечь меня? Закопать? Замуровать? Где — здесь? Без инструментов?

Он говорил заплетающимся языком. Потеря крови давала о себе знать и в речевом центре.

— Хочешь утопить меня в озере?

Это прозвучало как «Хошшшь утопить в озёёёре».

Он потянул руки ко мне. Я шагнул в сторону, и он схватил пустоту.

— Запомни одно, Саймон.

Шиии-мон.

— Всё это не имеет смысла. Даже если тебе удастся — я всегда и везде освобожусь и вернусь целым и невредимым. Всё, что ты у меня отнимаешь, — это время. Ты не убиваешь меня, ты только злишь.

— Я знаю, — сказал я, вспомнив слова Заики-Питера по телефону.

Потом он споткнулся, и я позволил себе контролируемо опуститься вместе с ним на землю. Взял его в объятия.

Почувствовал тепло его крови на своей ноге — и это ощущение было приятным. Слишком приятным.

Я снова отогнал злые голоса в голове и держал его так крепко, как только мог. Прижался лицом к его лицу.

— Что ты делаешь? — спросил он, слишком обессиленный, чтобы оттолкнуть меня.

Я взял его голову обеими руками и посмотрел ему в глаза.

— Я люблю тебя, папа.

Он скривил свои уже обескровленные губы в недоверчивую улыбку.

— Меня? — спросил он, странно тронутый.

Я не питал ложных надежд. Дело было не в том, что вместе с кровью из него вытекало зло. Но происходило то, на что я и рассчитывал: он ослаб.

Нет, неверно. Оно ослабло.

Почти как будто дьявол, живущий внутри него, ненадолго задремал. На мгновение его прежнему «я» удалось приоткрыть дверь темницы, в которой оно было заперто.

Безумие в его глазах не погасло — лишь отступило в сторону. Иное, более нежное тепло пробивалось наверх. Слабое, мерцающее, но оно боролось.

— Я так тебя люблю, — сказал я со слезами на глазах, и думал обо всём, чему он меня научил.

Плавать. Читать. Завязывать шнурки. Считать дроби в уме. Различать следы зверей на снегу. Ездить на велосипеде. Смеяться. Жить. Любить…

— Я…

Его губы дрогнули и я верю, что он хотел сказать «тоже», — прежде чем умер у меня на руках.

Я подождал немного. Прежде чем отпустить его.

Затем поспешил — пока голоса в голове снова не стали громче — и сначала освободил маму от цепей (ключ нашёлся в кармане папиных джинсов), а потом вытащил стрелу из его бедра.

«Я бессмертен», — прошептал он в моих мыслях.

— Я знаю, — пробормотал я себе под нос, переворачивая его на спину и снова натягивая гарпун.

Прицелился. Точно в точку тридцать девять.

— Тебя нельзя убить. Но иногда смерть — не самое страшное в этом мире.

С выстрелом в папин позвоночник моя мама снова пришла в сознание.

 

Отправить