Я ударился плечом о дверь, но единственное, что слетело с петель, — это мои суставы. Дом мог быть старым, но столярка здесь была добротной, и никакая подростковая сила отчаяния не могла с ней совладать.

Подойди к окну. Разбей его. Прыгай.

Второй этаж — около пяти метров до земли. Слишком высоко, особенно для твёрдого покрытия: отец уже успел уложить внизу первые плиты из мытого галечного бетона. Но это не имело значения. Не должно иметь значения.

Я забрался на подоконник, потянулся к водосточному жёлобу — и понял, что не достану. Труба была слишком далеко.

Тогда я перехватился за край подоконника, развернулся животом к стене, спиной к саду и начал медленно сползать вниз, пока пальцы не перестали держать мой вес. Соскользнул. Упал.

Вывихнутая лодыжка. Ушибленное правое колено. Левое запястье, отозвавшееся тупой болью. Ни переломов, ни травм головы — для такого падения результат неплохой, хотя он стоил мне драгоценного времени.

С минуту я не мог пошевелиться от боли. Ещё столько же ушло на то, чтобы понять, как передвигаться хромая, не посылая молнию по спинному мозгу с каждым шагом.

Когда я наконец добрался до входа, было, разумеется, слишком поздно. Входная дверь стояла нараспашку, а велосипед Марка больше не прислонялся к ели, под которой мы оставили наши байки.

— Не делай этого! — крикнул я ему вслед, отчаянно надеясь, что он ещё не заглянул в зеркало.

Он был в пределах слышимости, и я крикнул снова:

— Марк, пожалуйста! Не делай этого! Есть другой способ!

Голос сорвался.

— Должен быть другой способ…

В конце подъездной дорожки, там, где лесничие свалили кучу обрубленных веток, я увидел, как Марк остановился.

Он повернулся ко мне. Слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица, но плечи его были опущены — вся фигура выражала смирение.

Я никогда не смогу стереть из памяти слова, которые он крикнул мне на прощание. Пока я жив — никогда.

— Слишком поздно, малыш, — сказал он.

Слишком поздно.

Это было последнее, что я от него услышал.

 

 

Отправить