Первой прибыла скорая, которой предстояло доставить Сэнди в приёмный покой Бад-Зарова.

Когда Райк появился в киоске чуть позже, она уже лежала на носилках в салоне машины, а Курт как раз собирался сесть рядом, чтобы сопровождать её до клиники.

Полицейский коротко переговорил с врачами скорой — мы уже не могли расслышать о чём, потому что Райк приказал нам сесть на заднее сиденье его «Пассата». Когда машина наконец выкатилась на просёлок вслед за каретой скорой помощи, в полуденное пекло, мы решили, что он везёт нас в Фюрстенвальде, в отделение.

Но у Райка были другие планы.

— Не думайте, что я стану с вами тут миндальничать только потому, что ходил в один детский сад с вашим отцом, — произнёс он, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Глаза у него были странно сухие — как у человека, который не плачет никогда.

— Тебе тринадцать, так что ты ещё не достиг возраста уголовной ответственности, мальчик. А с этими мягкотелыми западными судьями, которых нам теперь понаставили, даже ты… — он на секунду обернулся к Марку, — …отделаешься парой часов общественных работ в доме престарелых.

Райк скривил губы в злой усмешке.

— Поэтому сначала я отвезу вас не в участок, а к вашему отцу. Он-то спустит с вас шкуру, как вы того заслуживаете.

Маловероятно, — подумал я, но хватило ума промолчать. Когда тебя везут в полицейской машине по подозрению в издевательствах над девушкой — не лучший момент признаваться, что ты убил собственного отца.

К тому же я больше всего на свете хотел увидеть маму. И сделал бы что угодно, лишь бы не сказать ничего такого, что могло бы заставить Райка передумать и повезти нас куда-нибудь ещё.

Следующие двадцать минут мы снова ехали мимо подсолнуховых полей — тех самых, что я заметил ещё по дороге из Берлина. Только теперь половина цветов была сожжена зноем.

И то зловещее, смутное предчувствие, которое я ощутил тогда, при первой встрече с этими местами, — предчувствие, касавшееся мамы, — сгустилось в жестокую уверенность.

Нам никогда не следовало сюда приезжать. Ни на один день.

Оси машины жалобно скрипели, когда мы пересекли железнодорожный переезд на окраине Вендиш-Рица и свернули с B246 налево, на лесную дорогу. В уголках моих глаз снова блеснули слёзы — но на этот раз от радости.

Сейчас я обниму маму.

Конечно, я был напуган. Безмерно напуган. Нам предстояло сообщить ей вторую самую страшную новость, какую только может услышать мать, — сразу после вести о гибели собственных детей.

Папа больше не вернётся.

Прости, мама, но мы сожгли твоего мужа.

Но в отличие от Курта или Райка — я был уверен — она бы поняла. Поняла бы меня. Возможно, не сразу, не в первые минуты, а лишь спустя время, — но она бы узнала, что я не лгал. Что у меня не было другого выбора.

(Хотя, как я знаю теперь, это, конечно, неправда. Мне не нужно было бросать эту чёртову спичку. Во всяком случае — не в ту дыру.)

Райк загнал «Пассат» по нашей узкой подъездной дорожке и встал прямо перед крыльцом.

— Сидите здесь! — приказал он и вышел.

Походка у него была чуть шаркающая, как у моряка, — и так он дошёл до ступенек.

В ту секунду, когда он энергично постучал в нашу входную дверь, рация на приборной панели затрещала, и я на мгновение отвлёкся. Я посмотрел вперёд, лишь когда услышал, как Марк застонал рядом.

— Боже… — выдохнул он.

— Нет, — сказал я. — Этого не может быть. Это невозможно.

Сквозь пыльное лобовое стекло я увидел то же, что увидел Марк. Почувствовал то же, что почувствовал он.

Не страх. Нет, не страх.

Нечто иное. Нечто залегающее глубже. Гораздо глубже.

Голый, первобытный ужас.

В десяти метрах от нас, прямо на крыльце, Райк пожимал руку мертвецу.

А тот с озабоченным видом посмотрел на нашу машину и кивнул.

Точно так, как кивает отец, когда слышит от соседа, что его сыновья натворили что-то ужасное.

 

 

Отправить