Поразительнее всего была тишина, наступившая после.

Ни отец — внизу, ни Марк — за моей спиной — не издавали ни звука. Брат даже не шевельнулся, когда я перерезал его путы садовыми ножницами, всё ещё лежавшими на столе рядом с мёртвым котом.

Не знаю, почему обмякшее тело мгновенно удваивает свой вес, но мне казалось, что позвоночные диски трещат, когда я взвалил Марка на плечо и, шатаясь, выволок из хижины.

Далеко уйти не удалось. Пришлось остановиться и опустить брата на землю. Дождь только что прекратился, и солнце обрушилось с такой силой, будто над пустыней стоял полдень. Ни ветра, ни облаков — ничего, что дало бы тень или хотя бы прохладу.

И вдруг стало ещё жарче. И ещё светлее.

Я обернулся — и, отшатнувшись в ужасе, рухнул к ногам бесчувственного брата.

В дверном проёме стоял мой отец. Вернее — нечто, что когда-то было моим отцом. Охваченное пламенем тело двигалось, как живой факел.

Я хотел отвести взгляд — и не мог. Не мог оторваться от огненного шара, который, качаясь, вывалился из хижины. Руки, облизанные жёлто-красными языками, метнулись к оплывающему лицу, но я по-прежнему не слышал крика. Ни единого.

Только шипение горящей жировой и мышечной ткани. И, разумеется, запах. Удушающе-сладковатая вонь — хуже всего, что я обонял в своей жизни.

Папа рухнул в нескольких шагах от меня и остался лежать ничком. Череп его уже почернел, полностью обуглился, но грудная клетка ещё поднималась и опускалась.

Лишь в эту секунду я задался вопросом: как он вообще выбрался из ямы?

И ещё: не горит ли «классная комната» за его спиной?

Через открытую дверь я пока не различал пламени, но, возможно, тлеющий огонь уже расползался по хижине. Ждать я не собирался.

Когда всё это пронеслось у меня в голове, я снова взвалил брата на плечи и даже сумел, пригибаясь под его тяжестью, вскарабкаться на холм.

А дальше — споткнулся.

Мы вместе покатились вниз по склону, почти до начала тропинки, где приходилось раздвигать ветви руками, чтобы пробраться к причалу.

Падение наконец разбудило Марка. По сей день я не знаю — терял ли он сознание сам, или папа тоже что-то вколол ему.

После короткой передышки до нас донёсся глухой взрыв. Над центром острова поднимался густой чёрный дым.

С этого момента Марк смог идти самостоятельно.

Отец не соврал.

Сэнди действительно сидела на пассажирской скамье лодки, рядом с запасной канистрой. Руки и ноги её были стянуты верёвкой, а узлы затянуты так туго, что ни я, ни Марк не смогли ослабить их голыми пальцами.

Но она то ли спала, то ли была без сознания, и не имело значения, что всю переправу до берега она оставалась связанной. Марку нужно было лишь следить, чтобы она не свалилась за борт, когда я прибавлял газ или закладывал поворот.

Может, оно и к лучшему, что руки её были обездвижены. Окровавленная повязка на большом пальце выглядела так, будто готова была размотаться в любой момент. Что случилось с её левой ногой, я видеть не мог — только то, что шина была наложена криво. Отец обернул рану плотным полиэтиленовым пакетом, и снимать его я не решился.

Мы шли по воде около минуты, когда я впервые оглянулся.

Марк, как он рассказал мне позже, ни на секунду не спускал глаз с острова. Он был убеждён, что видел, как отец появился на причале и прыгнул в воду.

— Быстрее! — крикнул он.

Я уже открыл рот, чтобы сказать: нам некуда больше спешить, мы в безопасности, папа больше никогда не сможет до нас добраться, — но не произнёс ни слова.

Вместо слов из горла вырвался визг. Слабый, жалкий, измождённый — как скулёж маленькой собачонки, которой отдавили хвост.

— Я видел! — услышал я голос Марка сквозь ветер. — Я всё видел!

— Что?..

Я поднял руку, чтобы стереть с глаз озёрные брызги, и понял: это не вода. Это слёзы, которые я размазывал по лицу.

— Папу. Я видел, что произошло. Когда ты тащил меня — я ненадолго очнулся. И знаешь, о чём я подумал?

Я заглушил мотор, чтобы слышать каждое его слово.

— Я подумал: «Хорошо, что этот ублюдок горит. Теперь можно спокойно спать дальше».

Марк рассмеялся — самым горьким смехом, какой я когда-либо слышал в своей жизни.

И когда я снова взглянул на тающий в дымке остров, а потом — на распухшее лицо брата, который тоже начал выть, — все плотины рухнули.

Я рыдал. И чем отчаяннее пытался сдержаться, тем громче становились рыдания, тем сильнее — конвульсии, сотрясавшие всё тело.

В короткие паузы, судорожно втягивая воздух, я пытался убедить себя: на мне нет вины. У меня не было выбора. Я не хотел этого. Это был несчастный случай.

Но это, конечно, было ложью.

Отец заставил меня принять решение — и я его принял. Пусть не по собственной воле, но вполне осознанно.

Я убил своего отца.

И с этой правдой мне предстояло жить до конца своих дней.

 

Отправить