Пребывание в яме наедине с Сэнди казалось вечностью, хотя, конечно, не прошло и пяти минут. Но ничто так не замедляет время, как страх или боль. Этими двумя ингредиентами яма была заполнена так плотно, как пивная бочка перед самым краном. Муки, которые испытывала Сэнди, и страх, охвативший меня, когда я остался здесь совсем один, занимали столько места, что я чувствовал, как в этой тесноте меня душат собственные чувства.

Конечно, я знал, что Марк нас не бросит — пойдёт за помощью. Но единственной живой помощью на этом острове был демон, поселившийся в теле моего отца, и я предпочёл бы обойтись без него.

Так что я понятия не имею, сколько времени прошло, прежде чем Марк вернулся. Я просто знаю, что в какой-то момент услышал песню. Детскую песенку, которую мама пела нам перед сном и которая теперь гудела в темноте у меня в ушах, как кошмарный, неотвязный шум:

— Ла-ле-лу, только человек на Луне смотрит…

…когда умирают маленькие дети. Давай, умри и ты, — мысленно добавил мой набитый паникой мозг.

Это случилось на третьем припеве. Сэнди к тому моменту снова потеряла сознание рядом со мной — во всяком случае, дыхание её стало тише, она даже похрапывала. И тут раздался треск.

Затем — вспышка, молнией ударившая в мозг через глаза. Луч папиного фонаря был куда мощнее того, что он доверил нам.

— Я разочарован, — сказал он вместо приветствия.

— Папа? — спросил я.

— Нет. Я Вольфганг Липперт, а ты на шоу «Пари» — Он цинично рассмеялся. — К сожалению, ты проиграл пари и не смог вытащить девчонку из укрытия, поэтому…

— Но мы нашли её!.. — запротестовал я и зарыдал от изнеможения.

Я действительно только что спорил с собственным отцом о наших «уроках», когда рядом со мной скорчилась девочка, которую он похитил, раздел, искалечил и загнал ногой в капкан?

— Пожалуйста, папа, вытащи меня… — умолял я. Поднялся на ноги, протянул к нему руки. Фонарь бил мне прямо в лицо, и я не видел ничего, кроме слепящего пятна.

— Что делает животное в ловушке? — услышал я его голос.

— Что?..

— Вы здесь, чтобы учиться. И это тоже урок, который вам преподают в школе: как выбираться из безвыходных ситуаций.

— Папа, я не понимаю…

— Хорошо. Тогда я скажу ГРОМЧЕ: ЧТО ДЕЛАЕТ ЖИВОТНОЕ, КОГДА ПОПАДАЕТ В ТАКУЮ ЛОВУШКУ?!

Я сжал кулаки. Гнев — приятная перемена в палитре чувств. Лучше, чем страх.

— Оно борется за свою жизнь?

Я не знал, что он хотел услышать. Действительно не знал.

— Точно. Любой ценой. Итак, скажи мне, Саймон: какую цену пришлось бы заплатить Сэнди, чтобы вырваться на свободу?

Он направил луч на её левую лодыжку.

Я застыл на месте, не в силах вымолвить ни слова, и уставился на стальные челюсти.

Он не всерьёз. Он не может этого желать по-настоящему.

— Совершенно верно, — сказал папа, безошибочно прочитав мою оцепеневшую позу. — Когда лиса попадает в такой капкан, она отгрызает себе лапу. Ты ведь это понимаешь?

Жуткая пауза. Я не слышал ничего, кроме хриплого дыхания Сэнди рядом со мной.

— ТЫ ПОНИМАЕШЬ?! — снова взревел он.

Да. Да, конечно, я понял. Я просто не хотел в это верить.

Ручная пила в нашем рюкзаке предназначалась не для металла — а для чего-то гораздо более мягкого.

Для хрящей. Сухожилий. Мышц. И костей.

 

 

Я не хочу никого обманывать — и меньше всего самого себя.

Я не пробовал этого. Даже мысленно. Отпилить ногу? Отделить от тела? Живому человеку?

Ну разумеется, нет!

Покажите мне тринадцатилетнего подростка, который поднимает руку и говорит: «Я хочу! Давайте сюда пилу!»

Тогда я ещё не был настолько сломлен. Центр в моём мозгу, отвечающий за сочувствие, ещё не был отравлен до такой степени, чтобы мне стало безразлично чужое страдание. Тем более — в полной неизвестности, изменит ли ампутация хоть что-нибудь в этом кошмарном положении. Моём, Марка и, конечно же, Сэнди, чей риск истечь кровью лишь вырос бы с первым прикосновением зубьев пилы.

Поэтому я отложил инструмент и попытался совершить невозможное — раздвинуть челюсти капкана голыми руками.

И мне удалось. На несколько миллиметров. Пока я не почувствовал, что от этого усилия глазные яблоки вот-вот выдавит изнутри.

Сэнди закричала, когда стальные зубья с лязгом сомкнулись обратно. Но она оставалась в сознании. Её глаза блестели — и казались единственным живым, что в ней ещё осталось.

— Хорошо. Значит, по-другому не хочешь, — донёсся сверху голос папы. Разочарованный и злой одновременно.

— Чего я хочу?! — закричал я, ещё более яростно, чем прежде.

— Урок шестой: нельзя сохранить пирог и одновременно его съесть.

Клянусь, в тот момент я понятия не имел, что он хотел этим сказать. Лишь годы спустя, на сеансе психотерапии, один из врачей, присланных ко мне — кажется, его звали Транк, он входил в комиссию по условно-досрочному освобождению, — объяснил, что это перифраза одной простой мысли: «Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать».

И это отчасти подходило к тому, что папа сказал следом:

— Либо она, либо твой брат. Решай, что для тебя важнее.

— Важнее?..

Я посмотрел на Сэнди — умирающую девочку, во всяком случае, такой она мне казалась, — чьё имя я узнал совсем недавно. Потом подумал о Марке — моём брате, с которым я делил всю свою жизнь.

И решение оказалось очевидным.

— Возьми меня! — закричал я, надеясь, что это именно то, что папа хотел услышать. — Возьми меня, а остальных отпусти домой!

Тишина.

Мои слова вырвались из ямы в тёмную, всё ещё моросящую ночь — и повисли без ответа.

Внезапно меня пронзило смутное предчувствие: сейчас случится что-то ещё более страшное. И когда я заметил тень над головой — прямо рядом с призрачным силуэтом папы, — я втянул голову в плечи и вжался в глинистую стену, вплотную к Сэнди.

Я услышал, как папа смеётся.

Когда понял, что брошенный предмет в меня не попал, — снова поднял глаза. Тень приблизилась и зависла над моей головой почти на расстоянии вытянутой руки.

Секунду спустя я уже держал плетёную корзину и притянул её к себе — как раз в тот момент, когда луч фонаря снова ударил мне прямо в лицо.

Я снял ткань, прикрывавшую содержимое.

Взял в руки стеклянный шприц — единственный предмет внутри. Десять миллилитров, наполовину заполненный прозрачной жидкостью.

— Что мне с этим делать? — крикнул я наверх.

На этот раз ответ не заставил себя ждать:

— Используй его. И тогда узнаешь, правильное ли решение ты принял, сын мой.

 

Первое, что я почувствовал, — запах.

С тех пор я стал называть его запахом страха. И, вероятно, я единственный человек на земле, кто носит в себе это определение, потому что мне трудно представить другую измученную душу, которая, вынужденная остановиться на заправочной станции, ощущала бы, как грудную клетку стягивает железное кольцо паники.

Бензин, солярка, мазут — какая бы из этих жидкостей ни источала своё зловоние, от него меня пробирает дрожь сильнее, чем от ночи на кладбище.

Но тем ранним утром в июле 1993 года этот запах впервые вызвал у меня лишь тошноту — возможно, усиленную наркотиком, который я сам вколол себе в яме.

Без часов на запястье я не мог определить, сколько пролежал без сознания. Знал лишь одно: прошло несколько часов, потому что масляные лампы давно погасли, а дневного света хватало, чтобы осветить «классную комнату».

Стоило мне открыть глаза и обнаружить, что руки меня не слушаются, как воображение тут же нарисовало жуткую картину: безумец приковал меня к стулу. Впрочем, вскоре пальцы закололо, и пришло понимание — конечности просто налились свинцовой тяжестью и сильно затекли. Придётся подождать, пока чувствительность вернётся. А ссадины на запястьях, вероятно, остались после того, как отец связывал меня, вытаскивая из ловушки, — это было бы вполне логичным объяснением.

Я поднял голову и огляделся.

Первым, что я увидел, был отец — прямо у входной двери хижины. Он сжимал конец садового шланга. Сам шланг тянулся через центральный проход и нырял в открытый люк в полу, под которым, очевидно, хранились запасы топлива. Вот почему здесь так нестерпимо воняло соляркой.

— Ну что, проснулся? — крикнул он.

Волосы на его голове стояли дыбом, будто наэлектризованные, и я подумал: надеюсь, от его черепа не полетят искры, иначе тут всё вспыхнет.

— Ты готов?

Я моргнул, пытаясь сглотнуть горечь, но запах уже въелся в язык.

— Готов к чему?

Ответом мне стал стон — не от отца, который ухмылялся так же криво, как Билли Айдол, — а от Марка. Первый признак жизни.

Я повернул голову влево. Опорная балка, подпиравшая «классную комнату», уходила сквозь потолок вверх. Я вспомнил, что наверху, под крышей, мы использовали её, чтобы вешать лампу.

Теперь, внизу, к этой балке были прислонены спина и затылок моего брата. Руки его были скованы наручниками за спиной, скрещены — словно пленник, привязанный к мученическому столбу.

— Не волнуйся, с ним всё в порядке, — сказал отец, перехватив мой взгляд. — Пока, — добавил он со смешком.

— Что ты задумал? — осмелился я спросить.

Папа покачал головой и приложил указательный палец к губам:

— Теперь вопросы задаю я.

Марк снова застонал, но я не мог отвести глаз от отца, который медленно приближался, не выпуская шланга из рук. Если глаза — это врата в душу, то двери его безумия были распахнуты настежь.

— Значит, ты решил пожертвовать собой? — спросил он.

Его челюсти скрежетали. Я пожал плечами.

— Как трусливо, — бросил он.

— Трусливо?

— Самоубийство — удел слабого.

Папа остановился у люка и заглянул в темноту под полом.

— Ты знал, что было время, когда самоубийство каралось по закону? — Он снова посмотрел на меня. — Я говорю не о моральных запретах, не о том, чем занимается Ватикан, а о юридической норме. В Англии, например, давным-давно. Если кто-то пытался покончить с собой, его бросали в темницу, а после скорого суда — обезглавливали.

Он закатил глаза.

— На ваших уроках истории это преподносят как забавный анекдот. Смертная казнь для самоубийц — ха-ха-ха! — будто это причудливое свидетельство дикости предков. А ведь это единственный способ вразумить слабаков, которые трусливо пытаются украсть свою собственную жизнь.

Он махнул в мою сторону концом шланга.

— Я бы пошёл ещё дальше. Забрал бы у такого ублюдка семью — отца, мать, детей, жену — и заставил бы его сражаться с кем-то из них. Кровь против крови.

Теперь он почти кричал. Лицо его побагровело.

— Потому что самоубийство — это не решение, а бегство. А бегство — это всегда выбор труса. Борьба же — первый выбор мужчины. Ты понимаешь?

— Нет, — выдохнул я, чувствуя, как голос мой срывается. — Я пытаюсь, папа. Правда. Но не понимаю. Если тебе нужно наказать меня — накажи.

Он распахнул глаза так широко, что мне почудился хруст в его глазницах.

— Я? Наказать тебя? Нет, это я принимаю решение, не ты! Я направляю руку, которую ты безвольно опускаешь. Я не так тебя воспитывал. Не для этого!

— Но что же мне тогда делать? — Голос мой сорвался на рыдание.

И тогда он взревел. Нет — вывернул лёгкие наизнанку:

— О ЧЁМ МЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ГОВОРИМ?!

Слюна стекала с его подбородка. Он ударил себя кулаком по лбу.

— ПРИМИ РЕШЕНИЕ!

— Я понимаю…

— ОНА ИЛИ ТВОЙ БРАТ!

Он закашлялся и добавил чуть тише:

— Я уже говорил тебе об этом в ловушке.

Я шмыгнул носом.

— И как… как я должен его принять?

— Это, мой дорогой Саймон, первый разумный вопрос, который ты задал на моём уроке. Слушай внимательно.

Он стоял в двух с лишним метрах от меня, но я всё равно чувствовал кислый запах желчи, вырывавшийся из него с каждым криком.

— Эта сучка Сэнди, которая, похоже, тебе так дорога, уже в лодке. Связанная, да, и ей больно, но ключ в замке зажигания. Я отпущу тебя к ней, клянусь. Ты сможешь отвезти её домой.

Он выдержал паузу и указал за спину — на Марка, который, обвиснув на балке, один раз моргнул.

— …Но до этого ты воспользуешься вот этим.

Он держал в руке нечто, извлечённое из заднего кармана джинсов. По размеру — как сигаретная пачка, такой же ширины, но чуть длиннее. Я не мог разобрать, что это, и потому собрал остатки сил, чтобы подняться на ноги.

— Да, подойди ближе. Посмотри.

Пересекая «классную комнату», я цеплялся за спинки стульев — ноги не держали. Приходилось ещё и следить, чтобы не провалиться в открытый люк над дизельным баком.

Когда я добрался до Марка, его опухшее лицо потрясло меня.

— Господи, — вырвалось у меня.

Он был без сознания, но тело его вибрировало, а из горла вырывался хриплый стон, словно его мучил кошмар.

Сначала я решил, что брат просто съёжился от холода, — заметил мокрое пятно у него между ног. Потом подумал: озноб, холодный пот — влага блестела у него на лбу, стекала с бровей.

И лишь тогда до меня дошло, что запах солярки здесь куда сильнее, чем у самого люка.

И тогда я понял, что сделал наш отец.

— Устроил ему маленький дизельный душ, — подтвердил он мою чудовищную догадку.

Теперь я разглядел и коробку в его руках.

Он открыл её и достал спичку — раза в три длиннее тех, какими он прикуривал сигареты на лодке. Каминная спичка.

— Забавно, — сказал он, чиркая серной головкой о тёрку, — что такой ничтожный кусочек целлюлозы, не стоящий и цента, способен навсегда изменить всю нашу жизнь.

Огонёк вспыхнул. Спичка занялась ровным пламенем.

— Возьми! — приказал он, протягивая мне горящую спичку.

Я не шевельнулся.

— Возьми, мальчик. Немедленно.

Я покачал головой.

— Слушай внимательно. Она горит ещё секунд пятнадцать. Как только бросишь — мы поедем домой. С Марком и с тобой ничего не случится.

— А Сэнди?

— Сэнди тоже можешь забрать. Но если откажешься… — он наклонился ко мне, — я опрокину ей на голову запасную канистру в лодке и пущу её, горящую, к ближайшему берегу.

— Ты этого не сделаешь!

— Ты уверен?

Нет. Я не был уверен.

— Десять секунд, — пригрозил он.

Пламя на головке спички затрепетало от его дыхания.

— Возьми, Саймон. Клянусь: если будешь тянуть, пока огонь обожжёт мне пальцы, — я подожгу Марка. И эту сучку. Господи! Возьми спичку и прими решение, как мужчина. Бросить или оттолкнуть? Шлюха или твой брат — неужели это так сложно?

Пять секунд, — подумал я, глядя, как пламя пожирает последнюю треть спички.

Я услышал стон Марка. Вспомнил крики Сэнди. Вспомнил безымянного котёнка. Протянул руку. Увидел кривую усмешку отца — шутника, орудовавшего секатором, приставлявшего лезвие к горлу Марка, связывавшего его…

Я взял спичку.

И принял своё решение.

 

 

Отправить