То, что произошло дальше, настолько чудовищно, что я не хочу это пересказывать. Я не вижу смысла запечатлевать эту форму насилия на бумаге.

Понятия не имею, кто, кроме доктора Фробеза, когда-нибудь прочтёт этот дневник пациента. Может быть, его даже опубликуют — когда я буду давно мёртв. И тогда эти строки, вероятно, послужат развлечением для людей, которых я не знаю и с которыми никогда не желал бы знакомиться. Ибо зачем мне общаться с теми, кто ищет отдушину в чтении о смерти и насилии?

Это больная тяга. Не такая больная, как то, что мой отец заставлял нас делать, но всё же.

Библия ошибалась, утверждая, что в начале было Слово. Чушь. В начале была мысль — иначе Бог оказался бы бессвязным болтуном, а в это я не верю.

Итак, в начале всегда стоит мысль. И стоит посеять её — семя зла непременно даст всходы, как дало оно всходы в моём отце. И оно может прорасти в других искалеченных душах, если эти строки попадут не в те руки.

Вот почему я не собираюсь вести читателя в лес и давать ему заглядывать отцу через плечо, пока тот ловил кошку. Ловушку, которую он смастерил, я не стану описывать — чтобы ни у кого и никогда не возникло соблазна её воспроизвести.

Скажу лишь одно: он сам выпустил маленького серого полосатого котёнка на остров. Купленного у частного заводчика в Фюрстенвальде, слишком рано отнятого у матери. Без ветеринарного паспорта и без квитанции.

— Чтобы вам было полегче, — как он объяснил позже, когда вернулся в «класс» через час. С мешком в руке, в котором животное уже не шевелилось, потому что к тому времени было сильно изранено.

— А червей-то вы не съели, — сказал он со смехом, кивнув на нетронутый стакан на учительском столе. — Не будьте такими привередливыми. В ближайшее время это единственное, что вам достанется.

С этими словами он смахнул стакан со стола и вывалил на столешницу содержимое своего мешка.

А что последовало за этим — никто и никогда не услышит из моих уст. Даже под пытками.

Забавно, как иногда устроена человеческая психика, правда? У меня почти нет проблем с насилием над людьми. Можно заставить меня смотреть, как кого-то забивают камнями на иракской площади или топят в Гуантанамо. Но когда дело касается животных — нет. Я этого не выношу.

Так что вам достаточно знать: с того дня я не мог смотреть ни на одну кошку, не испытывая чувства вины. И что я плакал. Так неистово, как никогда в жизни.

Почти так же громко, как мой брат, чьи слёзы, когда всё закончилось, всё никак не хотели иссякнуть. Но это было закономерно. Потому что отец водил его рукой. Не моей.

— Чего ты так ревёшь? — спросил он Марка, вынимая окровавленные садовые ножницы из его пальцев.

Чего ты ревёшь?

Какой чудовищный вопрос — после того, что он только что заставил его сделать. Задать такой вопрос мог лишь человек, чьё сердце отравлено или полностью отсутствует. И глядя на отца, опустившегося на колени рядом с братом, я уже не был уверен, что из этого ближе к истине.

— Я хочу домой, — рыдал Марк.

— «Я хочу к мамочке», — передразнил отец.

Он высмеял моего старшего брата, вызывающе выпятив нижнюю губу и потирая глаза костяшками указательных пальцев. И при этом ещё затянул мерзким, плаксивым голоском:

— Пожа-а-алуйста, пожа-а-алуйста, не будь таким жестоким, па-а-апочка…

Тем временем я не сдвинулся с места. С той минуты, как отец вернулся с жертвенным животным, я сидел как вкопанный на деревянном стуле во втором ряду «классной комнаты», уставившись в пол. Я боялся поднять глаза. Боялся, что если взгляну на изувеченное тельце, лежащее в собственной крови, то различу в его угасающих глазах взгляд дьявола. Точно такой же, какой я замечал в зрачках отца всякий раз, когда наши взгляды пересекались.

— Значит, хочешь домой, да? А знаешь, что я тебе скажу, Гекльберри?.. Вот это… — вероятно, он обвёл рукой всю убогую лесную хижину, — ВОТ ЭТО ТЕПЕРЬ ТВОЙ ДОМ!

Он ревел, как телевизионный проповедник в актовом зале. Я знал, что у него изо рта летит слюна — как всегда, когда он повышал голос. В моём воображении из его ушей одновременно валил дым, а из глаз сыпались искры.

— Этот класс куда больше похож на твой дом, чем что бы то ни было на свете.

Я слышал, как хрустнули его коленные суставы, когда он поднимался.

— Ты, неблагодарный кусок дерьма, неужели думаешь, что мне это доставляет удовольствие?

Надеясь, что его гнев по-прежнему нацелен на Марка, а не на меня, я остался на месте. Я чувствовал вину и стыд — потому что был слишком труслив, чтобы встать и защитить брата.

— Ты думаешь, мне нравится убивать?

Он громко застонал, поднимаясь на ноги. А затем размеренно, чеканя каждое слово, повторил тезисы своей вчерашней вступительной речи:

— Я привёл вас сюда, чтобы вы научились тому, чему не учат в школе. Охотиться. Собирать. Убивать. И терять. Это — самое главное. Любовь размягчает. Потеря закаляет!

Слова обрушивались на меня, как удары.

— От меня вы узнаете, как выжить. И я покажу вам всё то, от чего общество… — Он выплюнул это слово, словно кусок дерьма, случайно попавший ему в рот. — …от чего это общество пытается вас оградить. Эти либеральные придурки, эти прекраснодушные улучшатели мира, которые скрывают от вас единственные настоящие эмоции, которые вы ОБЯЗАНЫ испытывать, если хотите выжить: страх, нужду, ужас, горе, скорбь!

Мне стало интересно: знал ли он, что начальные буквы перечисленных состояний складываются в слово С.Н.У.Г.С.? Или зло, перекинувшееся на него от Сэнди, превратило отца в лишённую разума и воли машину?

В этой последней мысли, при всей её жестокости, таилось какое-то утешение. Я не хотел верить, что это действительно он. Мне легче было смириться с мыслью, что мой некогда добродушный, нежный, весёлый отец — лишь оболочка, поражённая дьявольским паразитом. Выеденная изнутри злобным роем, той тварью, что угнездилась в его мозгу и оттуда направляла его к безумию точечными укусами в неокортекс.

— Саймон?

Я услышал, как он произнёс моё имя. Столько злобы и агрессии в одном коротком слове.

Я всё ещё не мог заставить себя поднять глаза. Но ещё больше я боялся ослушаться.

Быстрыми шагами он пересёк хижину, распахнул дверь и выглянул наружу — навстречу летнему дождю, который недавно зарядил.

— Это место — настоящая жизнь. Место откровения!

В его глазах что-то погасло, словно лопнула лампочка.

— Страдание формирует характер, — рявкнул он. — И нигде вы не научитесь страдать лучше, чем здесь.

Он снова захлопнул дверь. Мне показалось, что комната сжалась, уменьшилась за эти последние секунды. Но пророчества отца ещё не иссякли.

— В ближайшие дни вам предстоит столкнуться с дикими животными, бороться с непогодой. Вам придётся ставить ловушки, переходить болота и убивать.

Он поочерёдно поймал наши взгляды. Сначала — Марка. Потом — мой.

И пока запах тлена медленно поднимался к моим ноздрям — запах, несомненно исходивший от мёртвого животного, но который я всё отчётливее связывал с самим отцом, — он произнёс:

— Поистине, нет лучшего места, чтобы научить вас страданию, чем этот остров.

 

 

Отправить