— Вы что, издеваетесь надо мной?

Папа говорил так тихо, что мы едва разбирали слова. Мы снова сидели на своих местах — в среднем ряду, за школьными столами, — и у меня начинала раскалываться голова от того, с каким напряжением приходилось вслушиваться в его тихие оскорбления.

— Вы, маленькие засранцы, отсутствовали больше четырёх часов…

Я скосил глаза на маленькое окошко. За ним и вправду было светло — и я поразился тому, насколько утратил чувство времени. Я бы решил, что провёл с Марком от силы час, но на самом деле наступил новый день. Наш срок истёк.

— …четыре часа — и всё, что вы нашли, это вот это?

Он ткнул пальцем в нашу «жертву», лежавшую перед ним на учительском столе.

— Папа, пожалуйста… — У Марка перехватило дыхание, и он посмотрел отцу прямо в глаза. — Что с тобой происходит? Я не понимаю…

Пощёчина едва не сшибла его со стула.

Двумя стремительными шагами папа оказался рядом с ним — он замахнулся ещё на бегу, — но голоса так и не повысил, хотя слепая ярость буквально плескалась в его зрачках.

— Что я сказал раньше? — прошептал он.

Волосы беспорядочно падали ему на лицо, мешали моргать, но он не потрудился убрать их со лба.

Марк посмотрел на меня. Я жестом показал, какого ответа ждёт отец. Короткая секунда колебания — и брат понял: он поднял руку.

— Совершенно верно. — Папа удовлетворённо кивнул. — Сначала поднял руку — потом говоришь.

Он дёрнул бровями, давая понять, что теперь сыну дозволено открыть рот.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Марк. — Я имею в виду — что с тобой вдруг случилось?

Вопрос — столь же очевидный, сколь и дерзкий — на мгновение, казалось, обескуражил отца. Он почесал затылок, поджал губы, прищурился.

— Что со мной не так? — Он покачал головой. — Из всех вопросов, которые существуют в мире…

Он осёкся, подумал ещё мгновение и начал фразу заново:

— Из всех важных вопросов, которые необходимо прояснить, из всех жизненно важных вопросов, от ответов на которые зависит ваше существование, — именно этот вы задаёте?

В его голосе звучало глубокое разочарование. Мне показалось, что в глазах его собрались слёзы, но я мог ошибаться.

— Вы не спрашиваете, откуда возьмётся ваша следующая еда. Нет, вы для этого слишком мягкие и избалованные, потому что еда лежит на полке в супермаркете, верно? Вы понятия не имеете, какой путь она прошла, прежде чем оказаться там. Как убивают животных, которых вы бездумно запихиваете в себя в виде котлет, колбасы или начинки для пиццы.

Он перевёл дыхание, но не остановился.

— Вам неинтересно, как мужчина кормил свою семью раньше, когда ещё не было промышленных боен, где низкооплачиваемые работяги каждую секунду вгоняют свиньям шампуры в глотки или швыряют их живьём в чан с кипятком. Вам неинтересно, как из предметов, которые я вам оставил, можно соорудить ловушку, чтобы добывать себе пропитание.

Его голос сделался ровным и жёстким, как натянутая проволока.

— Вместо этого вы сидите тут передо мной, как жалкие тряпки, и жалеете, что нельзя завернуть за угол к турку за шаурмой, полакомиться мясом откормленных до смерти животных — вместо того чтобы усвоить первое правило жизни. Правило, которое наше выродившееся поколение, воображающее себя цивилизованным, давно забыло. Всё, что от него осталось, — это болезнь и смерть.

Он указал на доску с надписью «Урок 1».

— А именно — правило, что для того, чтобы жить, нужно убивать. И убивать нужно самому, слышите? Это нельзя делегировать другим — точно так же, как нельзя делегировать еду, дыхание или рождение детей.

Он сплюнул на пол.

— Вы меня разочаровываете. Серьёзно.

Его голова медленно повернулась ко мне.

— Ты тоже. Твой брат… — Он указал на Марка своей шелушащейся рукой. — От него я ничего другого не ждал. Но ты, Саймон?

Он печально посмотрел на меня, открыл рот, снова покачал головой и слизнул языком густую нить слюны с уголка губ. Затем сжал кулаки и глубоко вдохнул — так, словно готовился надолго уйти под воду.

То, что произошло дальше, случилось настолько молниеносно, что я осознал всё лишь задним числом. Его рука метнулась вперёд — как голова кобры, — впилась в макушку Марка и одним мощным рывком оторвала брата от стула. Секунду спустя он уже тащил его к учительской кафедре, вдавливая лицом в столешницу. Прямо рядом с «жертвой».

— Так это всё? — спросил папа.

Он уже не шептал, но и не кричал. Говорил совершенно нормально — на комнатной громкости, без нажима, будто вёл обычную беседу. Но слюна в уголках рта и глаза, сузившиеся до щёлок, говорили на ином языке. На языке безумия.

— Это ваша жертва?

Марк вскинул руки, вжал голову в плечи и попытался высвободиться, но отец мгновенно пресёк попытку — снова схватил его за волосы и ещё раз приложил лицом о столешницу.

Я поднял руку.

— Да?

— Мы неопытны, — сказал я, слыша, как тяжело дышу. Страх стискивал грудную клетку железным обручем.

— И?

— И мы больше ничего не нашли.

— Больше ничего?

Он уставился на стакан на кафедре, в котором копошились дождевые черви. Я нашёл их в сырой земляной яме, которую вырыл под дёрном незадолго до появления кошки.

Кошки.

Я знал, что папа её видел. До него оставалось всего несколько шагов, и хотя Марк стоял к ней спиной, от отца не ускользнуло, как она вырвалась из рук брата и спрыгнула на землю — примерно в тот момент, когда папа хлопнул в ладоши и потребовал от «своих мальчиков» отчёта о «результатах».

Возможно, животное почуяло опасность, исходившую от отца. У неё, должно быть, имелся какой-то внутренний детектор, радар угрозы — как у Заикающегося Питера, которому его дефект речи помогал отличать добро от зла.

Так или иначе, полосатый котёнок растворился в темноте леса и, к счастью, больше не появился. Иначе сейчас на столе вместо червей лежало бы животное. Я был уверен — отец привязал бы его проволокой из нашего рюкзака.

Я поднял руку и подождал, пока он вздёрнет брови.

— Ты сказал: жертва должна быть живой. Всё остальное значения не имеет.

— Я так сказал?

Не отпуская голову моего брата, прижатую к столешнице, он улыбнулся.

— Что ж. Прекрасно.

Он ослабил хватку. Марк ещё секунду оставался неподвижным, пока не осознал, что снова может двигаться, — и тут же отшатнулся от отца.

— Хорошо, — повторил папа и вышел в коридор.

Я опустил взгляд, не смея дышать.

Последнее, что я услышал, — грохот захлопнувшейся двери и лязг замка. Он запер нас в хижине. Наедине с голодом, жаждой и страхом.

 

Отправить