Возможно, наш отец и сошёл с ума — но рассудок его работал безупречно. Разумеется, ему тоже пришло в голову, что мы можем захватить лодку и сбежать с острова.

Я не мог припомнить, чтобы после прибытия он хоть на секунду оставил нас одних в хижине. Но, вероятно, он забрал вёсла, пока мы спали. Так или иначе, их не было. А лодка без вёсел полезна не больше, чем надувной матрас без насоса.

— Плыть? — спросил Марк, прикидывая шансы этого варианта.

Он опустился на колени у самой кромки воды и погрузил руку в озеро. Его лицо исказилось на тёмной глади, как в кривом зеркале. Лунный свет здесь был настолько ярок, что мне даже не понадобился фонарик.

— Температура вполне приятная. Прямо как в ванне.

— Может быть. — Я указал в темноту, туда, где предположительно находился противоположный берег. — Но ты хоть представляешь, в каком направлении нам пришлось бы плыть?

— Хм, — хмыкнул он. — Не совсем. Я думаю, остров находится посередине озера, так что, наверное, без разницы.

— Ещё как с разницей, — возразил я. — Озеро вытянуто, как высунутый язык. Если мы выплывем на северо-западную или юго-восточную сторону — до берега грести целую вечность. В других направлениях было бы проще, если бы не…

— Если бы не что?

— Ты же слышал полицейских. Здесь отмели, водовороты, течения. Тебе охота лезть в это посреди ночи?

— Нет, — процедил Марк. — Но мне ещё меньше нравится маньяк, который засел в теле моего отца.

Он кивнул в сторону тропинки.

— Где-то я читал, что стороны света можно определить с помощью обычных наручных часов.

— Да, — подтвердил я. — Для этого нужно всего лишь солнце и часы со стрелками. Возможно, я ошибаюсь, но почему-то прямо сейчас у нас нет ни того, ни другого.

— Не заводи меня, малыш. Я просто пытаюсь найти выход.

Мой желудок заурчал, напоминая, как я голоден.

— А нет ли здесь фруктовых деревьев? Ягод или чего-нибудь в этом роде?

— Откуда мне знать, в конце концов?

Я снова включил фонарик и повёл лучом по кромке деревьев на берегу.

— Может, папа хочет, чтобы мы соорудили удочку из вещей в рюкзаке?

Я показал Марку на птицу, мелькнувшую в ветвях.

— А почему бы и нет?

— Потому что мы должны принести ему что-нибудь живое. Ты забыл?

— Рыба — живая.

— Да, но только пока она в воде, идиот.

Настроение наше становилось всё более едким. Страх, копившийся внутри, и гнев, который мы не решались обрушить на отца, — всё это мы теперь выплёскивали друг на друга.

— Ты видишь тут где-нибудь ведро? Или собираешься тащить рыбу в рюкзаке до самой хижины?

— Засранец.

Марк оттолкнул меня и побежал обратно по причалу.

— Эй, куда ты?

Сначала я проводил его лучом фонаря, потом бросился следом. Догнал я его только на вершине холма.

— Что ты ищешь? — спросил я, когда он выхватил у меня фонарик и направил на лес, темневший слева от нас.

Здесь росли липы и берёзы, а чуть поодаль, если я не ошибался, — несколько сосен. Откуда-то подул прохладный ветерок, высушил пот на коже и заставил листву тихо зашелестеть над нашими головами.

Марк повернулся к лесу и направил луч в кроны деревьев.

— Что это было?

— Что именно? — крикнул я в ответ.

— Этот крик, — сказал он. — Ты что, не слышал?

— Какой крик? — спросил я, начиная всерьёз сомневаться в его здравомыслии.

— Птица. По-моему, сова.

— И?

Он обернулся ко мне.

— Мы же только что проходили это на биологии: совы гнездятся на земле.

— Отлично, и что это… — я как раз собирался закончить фразу, когда до меня дошло. — Ты имеешь в виду…?

— Возможно. Но для этого нам должно чертовски повезти. В это время года птенцы давно уже должны были опериться. Хотя, если в этом сезоне мышей было мало, период размножения иногда сдвигается. Гнёзда стоит оставлять в покое как минимум до октября.

Для Марка было типично запоминать подобные вещи. На школьном дворе он обожал подтрунивать над «слабаками», которые протестовали против опытов на животных, или над нашим учителем математики, который вообще не ел мяса. Но втайне Марк был самым большим любителем животных в семье Замбровски.

И хотя именно я в последние дни не отходил от Гизмо ни на шаг, именно Марк несколько минут прощался с ним, когда вчера нам пришлось оставить пса у мамы.

Мы разделились. Он — с фонарём, я — без, вперив взгляд в землю.

Довольно долго я не слышал ничего, кроме хруста сухой листвы под нашими ногами. И не видел ничего, кроме корней, земли и редких клочков травы.

Поиски казались мне столь же бессмысленными, как и отцовский приказ. Я уже собирался окликнуть Марка и предложить поберечь силы для того, чтобы выбраться с острова вплавь, — как вдруг едва не наткнулся на то, что мы надеялись найти.

— Эй! Ты только посмотри!

Я обогнул старую липу и указал на землю у своих ног. Там лежали белые хлопья, которые могли оказаться чем угодно: пухом, хлопковыми волокнами — или перьями.

— Посвети сюда!

Брат подошёл и присвистнул сквозь зубы.

Ствол дерева, изгибаясь воронкой, уходил всё глубже в землю. В самом низу зияло отверстие. И в этом выдолбленном дупле обнаружились все признаки гнезда: веточки, сухие травинки, перья.

— Чёрт возьми, — сказал он, но в его голосе я расслышал и нечто другое — облегчение.

Гнездо было пустым.

— Чёртов подонок!

Конечно, проще всего было бы выкрасть птенца из гнезда, чтобы выполнить отцовское болезненное задание. Но я сильно сомневался, что мы решились бы на это. И, несмотря на угрозу наказания, мы оба втайне радовались, что выбор совести был снят с нас.

— Как думаешь, что он с нами сделает? — спросил я.

Марк бессознательно схватился за горло.

Если мы не принесём ему жертву.

— Ты помнишь последнюю порку, которую он нам устроил?

— Последнюю? Я даже первую не помню.

— Я тоже. — Марк прижал ладонь к щеке — к тому самому месту, куда обрушилась отцовская рука. — Сегодня был первый раз, когда он ударил меня, — глухо произнёс он. — И знаешь, что в этом болит больше всего?

— Что?

— То, что, похоже, у него был опыт. Не знаю, понимаешь ли ты, о чём я.

Я пожал плечами, хотя прекрасно понимал. Это не было случайной оплошностью — рука, сорвавшаяся в запале. Отец не колебался ни до, ни после удара. На его лице не промелькнуло и тени раскаяния. Скорее, ему было… весело. Как в ту ночь, когда мы стали свидетелями того, что он вытворял с мамой.

— И что теперь? — спросил я.

— Понятия не имею. Но бегать по лесу и расставлять ловушки я точно не стану.

Я сбросил рюкзак и опустился рядом с ним на землю. Мы сидели на естественной полянке. Трава под нами была удивительно влажной — вероятно, потому что густые кроны нависали тентом, не пропуская солнечный свет днём. А может, грунтовые воды здесь подступали особенно близко к поверхности.

— Даже не представляю, как к этому подступиться, — добавил Марк.

— Я тоже, — сказал я.

Вот для этого вы здесь, — услышал я в голове голос отца. — Чтобы научиться.

Я провёл ладонью по мягкой траве. Машинально подумал — а что, если вырвать пучок и сунуть в рот?

Желудок уже не урчал — он скрежетал. Но ещё сильнее мучила жажда. Перед сном отец выделил нам «паёк»: полбутылки тёплой водопроводной воды. Мы были идиотами, что не напились из озера.

— Думаю, подождём здесь до рассвета, — сказал Марк. — А потом примем наказание. Каким бы оно ни было.

Я кивнул. Задумчиво выдернул из земли пучок травы. Погрузил пальцы в приятно прохладную почву.

Подожди-ка, — подумал я, лихорадочно выискивая изъян в мысли, которая только что пронеслась в голове. Не нашёл.

— Кажется, у меня есть идея, — сказал я Марку и принялся выдёргивать траву обеими руками.

Вскоре после этого мы увидели кошку.

 

 

Отправить