За этим последовало затишье перед бурей.

Отец ещё показал нам «яму» — высохший узкий канал метрах в десяти за хижиной, где мы должны были справлять нужду, а потом присыпать всё листвой, заменявшей нам туалетную бумагу.

После этого мы не сказали друг другу ни слова.

Мы с Марком не посмели попросить ужин, хотя желудки сводило от голода. Молча разбили лагерь: отец устроился у входной двери — как сторожевой пёс, — а мы забрались на низкий чердак, куда вела деревянная раздвижная лестница. Чтобы откинуть её от потолка, приходилось отодвигать в сторону учительскую парту.

Мы, дети, не обменялись ни единым словом — потому что боялись произнести вслух очевидное: наш отец сошёл с ума. А раз все прочие темы были погребены под этим фактом, мы не видели смысла говорить и о чём-то другом.

Впрочем, слова в тот вечер и не требовались. Разворачивая спальные мешки при свете масляной лампы, подвешенной на балке, мы обменивались красноречивыми взглядами — и в них читалась надежда, что вместе мы справимся с этим. Чем бы «это» ни оказалось.

Мы не могли объяснить себе поведение отца. Никогда прежде мы не видели его таким. Я почти уверен, что Марк уснул с тем же вопросом, который мучил и меня: что мы сделали не так? Чем спровоцировали его?

Мы всё ещё искали ошибку в себе.

Мы были детьми. Ещё.

Я закрыл глаза и помолился о том, чтобы ответ пришёл во сне. Но сон длился недолго.

Папа разбудил нас вскоре после того, как мы забылись, — в тот самый момент, когда смятение сильнее всего, когда сознание ещё чувствует на себе тяжёлую руку сна и борется, пытаясь прорваться сквозь шершавую поверхность яви.

— Идёмте со мной, — прошептал он, будто под крышей спали и другие. А может, он просто не хотел будить своих демонов. Хотя я был уверен: худшие из них никогда не спали.

Мы с Марком переглянулись, потом выбрались из спальных мешков. Дрожа, стали искать кроссовки, но папа велел не шуметь.

И мы спустились по лестнице босиком — оба в футболках и боксёрских шортах, с кроссовками в руках.

В полумраке классная комната казалась гротескной декорацией фильма ужасов. Пришлось перебираться через люк в полу, из которого несло соляркой.

— Идите, — сказал отец, качнув лампой в приоткрытой двери.

Мы обменялись недоумёнными взглядами и синхронно пожали плечами, веря, что он вот-вот объяснит причину своего странного поведения.

Но он лишь смотрел на нас, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую — как хищник, изучающий парализованную добычу. Это длилось до тех пор, пока у меня не сжалось сердце и я не нарушил молчание:

— Чего ты от нас хочешь, папа?

Он рассмеялся, словно я удачно пошутил, и почти ласково потрепал меня по волосам.

Затем указал лампой на доску. Латинское изречение исчезло. Вместо него теперь значилось: «Урок 1».

— Где вы находитесь? — спросил он, не убирая руки с моей головы. Его ладонь была как грелка, раскалявшая мне макушку.

— В школе, — дал Марк ожидаемый ответ.

Голос брата звучал тревожно. Что-то в его тоне вызвало у меня парадоксальный рефлекс — я сам прочистил горло.

— Совершенно верно, — сказал папа и влепил Марку звонкую пощёчину.

Голова брата дёрнулась в сторону. На щеке, в свете масляной лампы, проступило красное пятно — похожее на кровоподтёк.

— За что? — сердито выдавил Марк, и глаза его заблестели от слёз.

— Потому что нужно поднять руку, прежде чем тебе разрешат говорить.

Отец кивнул мне:

— Чему вы здесь учитесь?

Я снова прочистил горло, на мгновение закрыл глаза и втайне понадеялся, что всё ещё лежу наверху в спальном мешке. Или — лучше всего — дома, в своей постели, и мучаюсь лихорадочным кошмаром, преследовавшим меня после нападения на Заикающегося Питера. Что ни отец, ни этот остров не существуют за пределами горячечного бреда.

— Мы… мы… — Я увидел блеск в глазах отца и торопливо поднял руку. Папа одобрительно кивнул.

— Говори.

— Мы учимся убивать, — сказал я.

Он пришёл в восторг.

— Совершенно верно. Но прежде, чем вы научитесь убивать, вам нужна жертва.

Жертва? — к счастью, это вырвалось только в мыслях, иначе и я получил бы пощёчину.

Отец положил руку мне на плечо, потом Марку — и крепко сжал.

— Ищите сами. Идите. Принесите мне жертву. Неважно — как. Неважно — какую. Животное, человек — пойманное или попавшее в ловушку. Главное, чтобы оно было живым. У вас есть…

Он убрал руку с моего плеча и посмотрел на часы.

— …четыре часа. Если до рассвета вы не принесёте мне жертву — будете наказаны.

 

 

Отправить