— Ну? Что скажете? — спросил папа с безошибочной гордостью в голосе.

Он зажёг две масляные лампы, и наши тени тотчас заплясали по стенам маленькой, почти квадратной комнаты.

На его лице застыло то самое выражение — то же, что и в день, когда он впервые показал нам новый дом в Вендиш-Рице и ждал похвалы за проделанную работу.

Тихо напевая, он двинулся по центральному проходу между тремя рядами столов, выстроенных один за другим.

— Вам нравится?

Нравится?

Как нам могло нравиться что-то подобное?

Этот совершенно абсурдный декор лишал хижину изнутри всякого уюта, который ещё можно было угадать снаружи.

Комната напоминала класс. Убогий школьный класс — потому что стулья цвета охры на несокрушимых металлических полозьях и соответствующие им парты выглядели так, словно были куплены на гаражной распродаже. Исцарапанные и затёртые поколениями учеников, фактически давно списанные на свалку, они были здесь совершенно неуместны.

В сарае, пахнущем дровами, я бы скорее ожидал увидеть гостевой уголок, камин со шкурой на полу, а рядом — небрежно разбросанный мусор деревенской молодёжи, которая наверняка время от времени проводила здесь тёплые летние ночи.

Заповедник туда, заповедник сюда — подросткам в этом округе было не так уж много чем заняться, а Франкфурт или Берлин находились в другой галактике для тех, у кого нет машины. Зато до этого острова любой идиот, умеющий управлять вёсельной лодкой, мог добраться за двадцать минут от Шторкова.

— Садитесь, — приказал папа и прошёл в дальний конец комнаты, туда, где он — действительно! — установил школьную доску.

Белым мелом на ней было выведено: «Non scholae sed vitae discimus». (Мы учимся не для школы, но для жизни)

— Где мы находимся? — прошептал Марк, но недостаточно тихо.

Папа резко развернулся от доски.

— Где мы? — рявкнул он. На его губах мелькнула тень мрачной улыбки. Он с такой силой сжал кулаки, что пальцы хрустнули.

— ГДЕ МЫ НАХОДИМСЯ?

Он закатил глаза и хлопнул обеими ладонями по учительской парте. При следующих словах он, казалось, снова взял себя в руки — во всяком случае, произнёс их значительно тише. Только мерцание во взгляде никуда не делось, словно за его зрачками на сквозняке трепетала свеча.

— На что это похоже, в конце концов?

— На школу, — сказал Марк.

— Точно. Но это не просто школа. Не какая-нибудь, а единственная школа, которая действительно имеет значение.

Папа во второй раз приказал нам сесть, и на этот раз мы повиновались. Расположились в среднем ряду втроём: Марк справа, я слева от отца, который, подобно нашему старому латинисту Шмидту, занял место в проходе.

Только вот он не гонял нас по словарному запасу — он произносил какой-то безумный монолог.

— Там, куда вы до сих пор ходили, вас обманывали, — сказал он. — Вас учили читать, писать и считать. Теперь вы понимаете английские тексты, знаете, чем млекопитающее отличается от рептилии и почему Луна не падает на Землю. По крайней мере, я надеюсь, что вы это знаете, — потому что хотя бы изредка во время занятий вы переставали думать о том, в какие трусики засунуть свои грязные пальцы.

Я покраснел. Никогда прежде отец не говорил с нами так вульгарно. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Я покосился на Марка и понял, что он чувствует то же самое.

— Вам рассказывают, что нужно учиться на уроках истории, показывают атласы, чтобы вы постигли мир, и периодическую таблицу с элементами, из которых якобы состоит Вселенная. Но самому главному вас так и не учат. Вы понимаете, о чём я?

Мы покачали головами.

— Нет. Вы ничего не знаете. И я сейчас не цитирую этого сукиного сына Сократа. Вы знаете меньше, чем ничего, но это не ваша вина. Это вина бездарных так называемых педагогов, которые лишают вас самого важного предмета. Единственного — нет, даже ПЕРВОГО предмета, который когда-либо преподавался на этой планете. Без него наш вид давно бы вымер.

— Ну? О чём я говорю? Кто мне ответит?

Я почувствовал, как по телу прокатилась волна жара — как всегда бывало в школе, когда я боялся контрольной, к которой не успел подготовиться. Только на этот раз ощущение было стократ сильнее: я понял, что ещё никогда в жизни не был так чудовищно не готов к экзамену.

— Никто?

Быстрый взгляд в сторону Марка — он тоже сидел с опущенной головой. Мне отчаянно нужно было в уборную, но я не посмел и рта раскрыть.

— Хорошо. Тогда я дам вам подсказку, — услышал я бормотание папы, словно он разговаривал сам с собой.

Я поднял голову и увидел, что он возится с поясом. Внезапно что-то вспыхнуло у меня перед глазами — свет лампы отразился на металле.

— Что ты делаешь? — спросил я отца, оцепенев от страха.

Никогда прежде я не видел в его глазах такого исступлённого блеска. И никогда прежде в его руке не было этого длинного зазубренного ножа.

— Подумайте. Какой предмет, по-вашему, я имею в виду? — спросил он и перевёл взгляд на Марка, который всё ещё не решался поднять глаза.

Вероятно, именно это и определило выбор отца.

Двумя стремительными шагами он оказался рядом с братом, схватил его за волосы, запрокинул ему голову и приставил лезвие к горлу.

— Папа! — закричал я, вскакивая со стула.

— Сидеть!

Взгляд отца пронзил меня насквозь — так, словно его глаза сами стали двумя клинками. Брату, у которого на лбу выступил пот, он сказал:

— Думай, малыш. Чему я буду вас учить?

Марк дрожал. Все его мышцы были напряжены до предела, будто всё тело свело судорогой.

Я видел ужас на его лице. Видел, как у него потемнело между ног.

И в тот момент, когда я учуял запах смертного страха, я понял ответ, которого требовал отец, — каким бы безумным и чудовищным он ни был.

— Убивать, — сказал я, выкупая этим своего брата.

— Убивать?

Отец повернулся ко мне. Лишь секунду спустя он отвёл лезвие от горла Марка и удовлетворённо улыбнулся.

— Очень хорошо. Ставлю тебе звёздочку в журнал.

Без тени иронии он похвалил мой ответ и одобрительно кивнул.

— Верно. Вас так и не научили убивать. Никто этого не сделал. Но не волнуйтесь — сейчас мы исправим это упущение.

 

Отправить