Всякий раз, когда я думаю об острове, перед мысленным взором встаёт чёрно-белая картинка. В моей памяти нет красок — только оттенки серого и темнота.

Но я уверен, что старые лиственные деревья, окаймлявшие узкую полоску берега, должны были казаться золотистыми в вечернем свете, когда наша вёсельная лодка приближалась к необитаемому заповеднику посреди Большого Шторковского озера.

Марк изучил отцовский путеводитель и выяснил, что в Бранденбурге насчитывалась добрая дюжина необитаемых островов, некоторые — даже без названий, где гнездились редкие птицы. Доступ на эти острова был строго запрещён — за исключением сотрудников Управления охраны природы, лесника и изредка нескольких студентов-биологов, получивших особое разрешение.

Отца это, по всей видимости, нисколько не заботило.

Он молча направил лодку к восточной стороне и, скрестив руки, погружал лопасти вёсел в воду. На его фланелевой рубахе, прилипшей к спине, тёмным пятном проступила бабочка Роршаха — потная клякса, меняющая форму с каждым гребком.

Лишь однажды он сделал паузу — не от усталости, а чтобы прикурить.

Для этого он сорвал фильтр с «Мальборо» и бросил его в озеро.

Мы с Марком переглянулись. Наш отец бросил курить, когда мы родились. Во всяком случае, так говорила нам мама.

Мама.

Это — вторая картина, которая встаёт передо мной, когда я думаю об острове. Её тревожный взгляд. Дрожащие пальцы, перебирающие мои волосы. Тёплое дыхание у самого уха, когда она шепчет на прощание, чтобы я берёг себя.

Мы уезжали поздно вечером, после того как отец вернулся с работы в пансионатах.

Эта картина — в цвете, потому что я отчётливо помню её покрасневшие от слёз глаза — свидетелей долгой, мучительной ночи, проведённой с моим отцом.

Она снова и снова повторяла ему, что не считает эту «вылазку», как он её называл, хорошей идеей.

— Может, мне всё-таки не мешает заняться чем-нибудь со своими мальчишками? — рявкнул он. — Что тебя не устраивает?

Мы слышали его голос так отчётливо, словно стены между нами и родительской спальней были из папиросной бумаги.

— Ничего, Витус, дорогой, — ответила мама. — Но мне кажется, ты не совсем хорошо себя чувствуешь после того случая на озере. У детей ещё две недели каникул — ты вполне можешь отложить поездку. Отдохни как следует на выходных.

«Снова стань прежним» — вот что она хотела сказать на самом деле. Я был в этом уверен, лёжа в своей постели, затаив дыхание, и гадая, почему чувствую то же самое, что и она.

Вот почему я не обрадовался, когда папа объявил, что в ближайшие дни мы отправимся в поход — одни, только «мужики», как в тот раз, когда ходили на Тойфельсберг. Марк тоже не выказал восторга, но отец и не ждал одобрения. Ни от сыновей, ни от жены, которая за завтраком снова повязала тонкий шарф на шею.

Для него всё было решено. Четыре дня на необитаемом острове, только мы трое. Он уже погрузил припасы в лодку, одолженную у Райка. И лодка была не единственным, что он подготовил, — это нам предстояло усвоить очень скоро.

Робкий протест мамы не возымел действия. Оглядываясь назад, я уверен: даже угроза огнестрельным оружием не остановила бы его.

И вот мы плыли к необитаемому острову.

Издалека он казался безглазым мифическим существом, высунувшим из воды только голову. Теперь, когда до берега оставалось не больше ста метров и ветвистая крона деревьев светилась в закатных лучах, словно косматая шевелюра, мне почудилось, что мы направляемся прямиком в разверстую пасть этого чудовища.

Молча затягиваясь сигаретой без фильтра, отец вёл лодку к небольшой пристани, которая даже издали выглядела настолько ветхой, что само приближение к ней казалось испытанием на храбрость.

Вода под днищем была прозрачной, как в горном озере. На дне я различал песок, ракушки, гальку. Стайки крошечных рыбок метались зигзагами, рассыпаясь и снова собираясь.

Пришвартовав лодку, мы выгрузили багаж. Нам с Марком достались тяжёлые рюкзаки, содержимого которых мы не знали: паковал их отец.

— Это часть приключения, — пояснил он с улыбкой.

Нам он поручил вдвоём нести тяжёлый алюминиевый ящик — каждый за ручку с одной стороны. Сам же отец не взял ничего, кроме садового шланга, обмотанного вокруг бедра наподобие ремня.

Мы не спрашивали, зачем он нужен: знали ответ.

Это тоже часть приключения.

Приключения, к которому мы не стремились с самого начала.

Он велел не отставать, и мы поспешили за ним по частично расшатанным доскам причала. В конце нас ждал небольшой пляж, а за ним — заросший илом холм, который хоть и не тянул на настоящую гору, но с тяжёлым ящиком в руках вымотал нас основательно. Помню, как мы с Марком хватали ртом воздух, когда наконец добрались до вершины и заглянули в низину.

Вид был мирный, почти открыточная идиллия. В «долине» — как мы станем называть это место — стояла небольшая деревянная хижина, сложенная из тёмно-коричневых досок. Добротная, крепкая — и потому совершенно непохожая на полуразрушенный причал.

Соломенная остроконечная крыша, маленькое окошко в эркере и чёрная от копоти металлическая труба, торчащая из кровли дымоходом.

Хижину окружал густой ковёр мха и травы, рассечённый лишь тропинкой, которая вела к деревянной двери. Отец уже почти дошёл до неё.

Когда мы нагнали его, он велел пока оставить багаж снаружи. Размотал садовый шланг, отложил в сторону. Затем открыл дверь.

— Добро пожаловать в самое важное место вашей юной жизни, — торжественно произнёс он.

Мы переступили порог и замерли, не веря собственным глазам. То, что ожидало нас внутри, было одновременно обыденным и абсурдным, и в первое мгновение мы не знали — рассмеяться нам или испугаться.

Отцу не потребовалось много времени, чтобы решить это за нас.

 

 

Отправить