Микаэла Штурм пришла к нам пять дней спустя — как раз когда синяки на маминой шее перешли в зеленовато-лиловую стадию.

На матери Сэнди было простое хлопковое платье, белые туфли на шнуровке и красные носочки до щиколотки с кружевной оторочкой. И снова она выглядела так, будто голова её вот-вот лопнет от напряжения, — хотя сегодня, при двадцати четырёх градусах и свежем ветерке, погода стояла куда более приятная, чем в тот день на Шторковском озере.

Волосы её были аккуратно собраны в пучок, однако не причёска была тем главным, что в ней изменилось.

Мне понадобилось время, чтобы уловить это, а потом я увидел: она улыбалась. И улыбка эта разглаживала её лицо, смягчала морщины, которые за годы въелись в кожу и придали ей выражение непреклонной суровости. Суровость не исчезла, но заметно отступила. При известной доле воображения можно было даже представить, как она смеётся и весело хлопает в ладоши — так, как наверняка делала в детстве.

В эту минуту она, казалось, была искренне рада нас видеть. Меня — и моего отца, который протиснулся мимо и угрюмо уставился на гостью.

— Да?

— Я, значит… — она поискала нужные слова и нашла лишь самые простые: — Я хотела поблагодарить вас.

Никакой реакции. Отец даже не кивнул. Я был так смущён этой тишиной, что едва не заговорил сам — просто чтобы разбить её. Но тут мать Сэнди заторопилась:

— Вы спасли её, господин Замбровски, я имею в виду — вы ведь это знаете. Но я пришла не только за этим, не только поэтому, а ещё потому, что хочу поблагодарить вас за нечто совсем другое. За то, о чём вы, вероятно, даже не подозреваете. И это звучит довольно невероятно — настолько невероятно, что мне самой трудно в это поверить, хотя я вижу это собственными глазами. Хотя сталкиваюсь с этим каждый день.

Она коротко рассмеялась — из тех смешков, что означают «простите, я так волнуюсь», — и продолжила:

— «Спасли» — это не то слово. «Вернули» — вот что точнее. Вы вернули мне мою Сэнди. Мою дорогую маленькую девочку.

— Раньше… — вырвалось у меня, и отец осадил меня одним немым взглядом.

— Так вот, я… я… я знаю, это прозвучит странно, и вроде бы матери не положено такое говорить — тем более о единственном ребёнке, — но с годами Сандра от меня отдалилась. Началось, по сути, со смерти её отца. Проблемы пошли ещё в начальной школе. Сперва капризы, потом жестокость к одноклассникам, а дальше — всё хуже и хуже.

Я правда не хочу говорить о ней плохо, но она творила дурные вещи. Подлые вещи.

Она посмотрела на меня, и я почувствовал, как её взгляд задержался на моём лбу — там, где ещё виднелась шишка, оставленная Юри.

— Я даже водила её к детскому психологу, когда стало совсем невыносимо. Когда застала её за изготовлением отравленной приманки — фрикадельки, пропитанные крысиным ядом, чтобы убить соседскую кошку. Просто так. Без всякой причины.

Когда я посадила её под домашний арест, она попыталась поджечь квартиру. К ругательствам я уже привыкла. Она говорила мне слова, которые я не стану здесь повторять. Ежедневно. Непрерывно.

А когда однажды у меня сорвалась рука — она ответила. Не сразу, не рефлекторно. Среди ночи. Теннисной ракеткой. Подкралась, пока я спала. Рану пришлось зашивать.

Мать Сэнди коснулась пряди волос над левым виском.

— И вот после того случая на озере — всё изменилось. — Она мягко улыбнулась. — Будто подменили ребёнка. Весёлая, вежливая, почти обаятельная — можно подумать. Никаких злых слов, в том числе в адрес Паульхена, нашего кота, которого она пинала всякий раз, когда думала, что я не вижу. Теперь она чешет ему животик.

Она по-прежнему много спит, но больше не бьёт меня, когда я её бужу. Нет — она улыбается. А вчера… вчера она забралась ко мне в постель, прижалась и сказала, что любит меня.

Слёзы наполнили глаза Микаэлы, но выглядела она совсем не печальной.

— Я не знаю, что произошло. Может, клиническая смерть — как говорят — что-то в ней изменила. Может, пережитое потрясение. А может, вы вдохнули в неё не только жизнь, но и её добрую душу. Как бы то ни было, я хотела поблагодарить вас… за то, что вернули мне мою Сэнди.

Она сказала ещё что-то о том, что она всего лишь бедная уборщица и никогда не сможет отплатить моему отцу за то, что он сделал, но готова бесплатно убираться у нас раз в месяц до конца своих дней.

Папа отказал.

— Нет, — сказал он.

Никакого «большое спасибо, это мило, но в этом нет необходимости». Никакого «я рад за вас, это было само собой разумеющимся». Простое, сухое «нет».

Не больше и не меньше.

— Пойдём в дом, будет гроза, — бросил он мне, хотя на небе не было ни единого признака ненастья. Единственная грозовая туча окутывала его самого.

С этими словами он развернулся и оставил мать Сэнди стоять на нашей террасе. Потом обернулся — уже ко мне, — и его жёсткий взгляд приказал следовать за ним.

— До свидания, фрау Штурм, — успел сказать я.

— До свидания, — ответила она, слегка растерянная тем, что её вот так просто бросили.

Войдя в дом, я увидел, что отец остановился на пороге и уставился в пол. У его ног сидел паук — точно такой же, как тот, которого он показал нам в моей комнате в первый день.

— Хорошего дня, — не оборачиваясь, бросил он матери Сэнди.

И поднял ногу, и раздавил паука — медленно, с нажимом, как тлеющий окурок брошенной сигареты.

На следующий день мы отправились в путь.

 

 

Отправить