Хруст.

Я не досчитал до двухсот. Даже не до ста. Я вообще не считал.

Первые несколько секунд я стоял на причале как парализованный, уставившись на серебристую, залитую солнцем поверхность озера, и слышал в ушах эхо её прыжка. Её приглушённый смех — за мгновение до того, как она, вскинув голову, пробила гладь воды.

А потом — то, что преследует меня в кошмарах до сих пор.

Хруст. Будто несколько веток переломились пополам где-то под водой. И следом — крик. Глухой, задавленный, как у жертвы, которой зажимают рот.

Следующее, что я ощутил, — вода. Нет, холод. Он обхватил меня целиком, потому что я прыгнул за ней — ногами вперёд. Ступни ударились обо что-то твёрдое: камень или затопленный мусор.

Я подтянулся и ткнулся головой в живот Сэнди. Она неподвижно висела в воде, обхватив себя руками.

Я схватил её за волосы, чтобы приподнять голову, чтобы она могла вдохнуть, — и тут же отдёрнул руку. Вместе с волосами я стягивал кожу с её черепа.

Что-то с затылком было не так. Мягкое. Раздробленное.

Хруст.

Тогда я взял её за плечи, развернул, обхватил руками за торс и поплыл на спине к берегу, волоча её за собой. Я чувствовал, что не справляюсь: Сэнди разом сделалась невыносимо тяжёлой.

На полпути я уже выдохся. Когда наконец удалось уложить её в полосе камышей, перед глазами плыли звёзды, и я думал, что вот-вот потеряю сознание от гипервентиляции.

На какое-то мгновение я, кажется, и правда отключился — по крайней мере, в глазах потемнело. А потом случайно коснулся её затылка и почувствовал под пальцами мокрую кашицу, покрытую волосами.

Меня вывернуло.

Не знаю, когда я начал кричать. Возможно, я звал на помощь ещё до того, как прыгнул в воду. Так или иначе, в какой-то момент чьи-то руки оттащили меня в сторону, и кто-то крикнул:

— Сто двенадцать!

Мой отец.

Он подтянул Сэнди ближе к берегу, на сухое место.

— Сто двенадцать! — крикнул он снова.

Я проследил за его взглядом. В двух метрах от нас к воде вышла мать Сэнди — с поразительной, пугающей неторопливостью.

Наверное, она боится увидеть дочь такой, — подумал я, глядя, как она медленно приближается. Но уверенности не было. Даже в эти секунды, когда смерть уже раскладывала свои учётные карточки, уверенности не было.

— Позвоните в пожарную часть! Немедленно!

Дальше отец не терял ни мгновения. Он бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не спросил.

Никаких «что случилось?» или «что вы натворили?».

Как всегда, он экономил слова, когда требовалось действовать. Опустился на колени перед Сэнди, нащупал пульс, затем начал чередовать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Я стоял рядом и замерзал.

Не только от ужаса — впервые в жизни я видел, как человек умирает. Прямо у меня на глазах. И не кто-то незнакомый, а та, кого я знал.

Но ещё — потому что мать Сэнди не сдвинулась с места. Несмотря на требование отца. При этом она не выглядела шокированной — а ведь шок мог бы хоть как-то объяснить, почему она не побежала к телефону.

Всё было ровно наоборот.

Теперь, когда она стояла в нескольких шагах от меня, мне показалось, что она счастлива. Она улыбалась — гораздо теплее, чем тогда, при встрече, в этом не было ни малейших сомнений. Не до ушей, нет. Сдержанно. Как Мона Лиза.

Мой отец боролся за жизнь Сэнди, и было похоже, что это больше никого не касалось.

Он прижимался губами к её губам, ладонями — к её груди. Дышал, давил, дышал, давил. Отчаянно мотал головой, но и через пять минут — самых длинных в моей жизни — не останавливался. Не хотел её отпускать.

А потом — когда я снова посмотрел на фрау Штурм и ощутил, что её улыбка стала ещё шире, — произошло невозможное.

Они стали прозрачными. Оба.

Мой отец и Сэнди.

Знаю, это звучит как бред наркомана. Но это правда. Клянусь.

Их головы сделались будто стеклянными. Сквозь кожу проступили кости — молочно-белые, но полупрозрачные. Бесцветная кровь неслась по артериям, венам, капиллярам. Каждое мышечное волокно проглядывало, как на анатомическом муляже, с той лишь разницей, что передо мной были не музейные экспонаты, а живые существа.

Я протёр глаза, уверенный, что это мираж, порождённый страхом, — вроде того видения со штопором в глазу Сэнди. Не помогло. Отец и девочка оставались стеклянными.

И потому я увидел пауков.

Пауков!

По сей день я не нашёл лучшего слова для того, что хлынуло из глубин Сэнди. Множество мелких, копошащихся существ, которые поначалу показались мне однородной массой, — пока я не разглядел, что поток движется не только вперёд, но и сквозь самого себя.

Десятки тысяч многоногих тварей заполнили сначала трахею, потом глотку, потом рот — и перешли.

От Сэнди — к моему отцу.

Он ведь не вдыхал. Наоборот — он вдувал воздух в её лёгкие. И всё же что-то в его грудной клетке работало как пылесос, буквально втягивая рой внутрь.

Я закричал от ужаса. Я не понимал, что вижу, — только чувствовал, что это что-то страшное. Что-то необратимое!

Глаза наполнились слезами, а когда я вытер их — всё кончилось.

Они больше не были прозрачными. Я уже не мог видеть, что теперь жило внутри моего отца. То, что раньше жило в Сэнди.

Нечто.

Отец и девочка снова были из плоти и крови. Я всё ещё тёр глаза, гадая, не сошёл ли с ума, не галлюцинирую ли от пережитого тут, на берегу Шторковского озера, — когда Сэнди начала хрипеть. Сначала тихо, потом громче, пока наконец не ожила, содрогнувшись в лающем кашле.

Отец в изнеможении отстранился от неё.

«Ты сделал это», — хотел я крикнуть. Хотел броситься к нему, обнять, но не смог. Словно парализованный, я стоял рядом и не двигался, потому что страх уступил место совершенно новому чувству. Чувству, которого я никогда прежде не испытывал к собственному отцу.

Отвращение.

Не зная точно, что это было, я испытывал отвращение к тому, что теперь обитало в нём.

Разумеется, я понимал, что волнение и воображение сыграли со мной злую шутку. И всё же не мог пересилить себя.

Я стоял как вкопанный, не в силах взглянуть отцу в лицо, и смотрел мимо него — на Сэнди, которая медленно приподнялась. Её затылок, казалось, больше не причинял ей страданий. Выглядел совершенно нормальным.

Впрочем, не я один был парализован.

Мать Сэнди тоже не сдвинулась ни на миллиметр. Но кое-что в ней изменилось — глаза. Взгляд.

Он снова стал таким же ненавидящим, как там, в доме. Только теперь ненависть была направлена не на меня и не на Сэнди.

Она предназначалась одному-единственному человеку — тому, кто спас жизнь её дочери.

 

— Он герой!

Я засмеялся — слишком громко и фальшиво. Почему-то мне казалось, что нужно компенсировать мертвенную бесчувственность отца преувеличенной бодростью. Вдобавок я пытался улыбкой отогнать собственные мрачные мысли, что получалось скорее скверно, чем хорошо.

Как ни натягивай улыбку, образ пауков, заползающих в отцовское горло, не отпускал меня.

— Спасатели сказали, что Сэнди безумно повезло.

Мы вернулись домой. На кухне отец сидел на барном стуле и обеими руками сжимал стакан с водой, который ему подала мама.

Я, отчаянно жестикулируя, описывал его героические усилия. Таким измотанным я видел отца лишь однажды: два года назад, когда главный подмастерье бросил его и ему пришлось в одиночку монтировать огромный стеклопакет для зимнего сада — с кишечным гриппом в придачу.

Но даже тогда его кожа не была такой странно восковой. Такой бледной, как сейчас.

— Без папы девочка была бы уже мертва, — подытожил я.

Перед мысленным взором мелькнуло лицо матери Сэнди. Её взгляд потемнел ещё сильнее, когда спасатели сказали, что у дочери не будет необратимых повреждений.

— Это правда? — спросила мама.

Она сначала вытерла руки о передник, потом провела ладонью по волосам отца. При прикосновении он дёрнулся — резко, будто его ударили. Мама отдёрнула руку.

Чуть растерянно она произнесла:

— После такого испуга вам нужно поесть.

Она хотела повернуться к плите…

— Нет.

— Нет? — переспросила она.

— Нет, — повторил отец, не поднимая глаз от пола. Его голос звучал глубоко и хрипло, как пересохший колодец.

— Но рагу уже готово, — продолжила мама, изо всех сил стараясь улыбаться.

Она замолчала, когда отец поднялся с табурета и посмотрел ей прямо в глаза. Я стоял рядом и не видел даже тени его взгляда — но меня пробрала дрожь. По маминому предплечью тоже поползли мурашки.

— Не голоден, — сказал он.

И вышел из кухни, едва не столкнувшись в дверях с Марком. Не поздоровавшись, молча оттолкнул его в сторону.

В ту ночь мы впервые услышали крики.

 

 

Отправить