Заикающийся Питер так больше и не объявился. Не то чтобы я его искал — ни у кого из нас не было ни малейшего желания тащиться к домику на дереве и проверять, что с ним. Но я думал, что рано или поздно он явится за своей собакой.

Поначалу Гизмо в дом не пускали: мама боялась клещей и блох. Но добродушное существо с печальным взглядом быстро растопило её сердце.

На третью ночь хлынул дождь. Пёс не заскулил, не заскрёбся в дверь — молча покорился судьбе и остался лежать на веранде, хотя ветер хлестал потоками воды прямо на его лежанку. Мама не выдержала. Сначала пустила его в коридор. Потом — ко мне в комнату.

С того момента он не отходил от меня ни на шаг. Хотя, признаться, радиус моих перемещений в те дни был до смешного мал. Чтобы не столкнуться с Сэнди и её дружком-громилой, я почти безвылазно сидел в саду.

Марку тоже не хотелось ни на пляж, ни куда-либо ещё. Он предпочитал возиться с нашим бродягой, который столь же стремительно привязался и к моему брату.

Лишь когда избежать вылазки было невозможно — как в середине второй недели каникул, когда папа отправил нас за продуктами, — мы отправлялись в путь втроём. И мне почему-то было спокойнее оттого, что рядом с братом семенит эта собака.

Хотя Гизмо казался существом далеко не бессмертным: он тяжело дышал, вывалив язык, устало плёлся позади, и нам приходилось останавливаться через каждые тридцать метров — скотина попросту оседала на раскалённую землю, отказываясь двигаться.

Впрочем, это было вполне объяснимо даже для молодого пса. Жара с каждым днём становилась всё яростнее, суше, беспощаднее, и, прошагав пару минут по полуденному пеклу, мы сами чувствовали себя так, будто полчаса просидели в сауне.

Хуже всего стало в начале третьей недели каникул — в первый рабочий день отца.

После долгих проволочек строительство коттеджного посёлка на полуострове восточного берега Шторковского озера наконец вышло из стадии проектирования. Из двадцати роскошных домов — каждый с собственным выходом к воде, сауной и гаражом на два автомобиля — пока стоял лишь один, показательный: пляжная вилла в триста квадратных метров с белым деревянным фасадом, раскинувшаяся на обширном участке, чей газон плавно сбегал к камышовой кромке озера.

Несмотря на то, что дом только-только возвели, в нём уже обнаружились первые изъяны — и это при том, что в глянцевых проспектах застройщика объект оценивался почти в миллион марок.

Терраса, с которой открывался вид на закаты над Шторковом, стояла на неправильном деревянном фундаменте. Стойки, державшие навесную крышу, нуждались в новом стальном основании — иначе они сгнили бы уже после первой сырой зимы. Вдвоём это была бы работа на пару дней: подпереть навес, подрезать стойки, произвести замену. Но папа был один.

Точнее — полтора человека. Потому что я увязался за ним. Не ради помощи — я давно понял, что отцовский талант к ремеслу обошёл меня стороной, — а потому что дома на меня давил потолок. Здесь же, на закрытой стройплощадке, я надеялся, что никто из этой шайки меня не найдёт.

Как бы не так.

С тех пор как отдел продаж застройщика разместил объявление в «Tagesspiegel», желающие посыпались лавиной. Не только берлинцы — состоятельные люди со всей Германии стремились осмотреть «Аистово гнездо», как его окрестил отдел маркетинга: «Уникальное частное элитное сообщество с прямым выходом к воде в сердце Бранденбурга».

Первые показы были назначены уже на завтра, и демонстрационный дом требовалось срочно привести в идеальное состояние. Снаружи и внутри. А это означало, что не только мой отец, но и приглашённая уборщица работали на износ, чтобы гостиная с телевизором над газовым камином, открытая кухня «Bulthaup» и четыре спальни — каждая с собственной ванной — сияли, как президентский люкс в «Кемпински».

Уборщицу звали Микаэла Штурм, и выглядела она так, словно десять лишних минут беготни с пылесосом неминуемо свалят её с сердечным приступом. С задранной головой — будто слишком долго задерживала дыхание — она не подала мне руки, не сказала «привет», когда я вошёл. Вместо этого прошипела, чтобы я соизволил разуться, раз уж мне приспичило «припереться» сюда.

— Я тоже рад знакомству, — пробормотал я, стаскивая стоптанные кеды.

Надо просто принести папе воды из кухни и не задерживаться.

Я старался припомнить, кого мне напоминает лицо этой женщины. А чуть позже услышал, как в гостевом туалете спускают воду, — и ответ сам вышел в гостиную.

Сэнди?

Я чуть не выронил стакан. Ну, конечно. Маленькая горбинка на переносице её матери могла бы подсказать мне сразу.

— Я разве не говорила тебе — сиди тихо?! — Фрау Штурм замахнулась на дочь концом пылесосного шнура. — Я только что вылизала этот туалет, а теперь из-за тебя заново бегать, дура!

Когда мать отвернулась ко мне, Сэнди показала ей в спину средний палец.

— А ты чего стоишь столбом, будто тебя приклеили? Бери свой стакан и проваливай! Или хочешь устроить мне ещё что-нибудь, как моя бесполезная дочь?

— Нет, — сказал я, глядя Сэнди прямо в глаза.

— Привет, — улыбнулась она, словно, между нами, ничего не было.

— Привет, — ответил я, чувствуя себя полным дураком.

Она стояла босиком на кремовом ковре — её ступни утопали в густом ворсе, тогда как мои лишь приминали волокна.

Ошеломлённый нелепостью ситуации, я не знал, как себя вести. В мыслях я сотни раз прокручивал момент нашей встречи на улице — в компании Юри и остальных. На этот случай у меня были заготовлены хлёсткие фразы и ругательства. Но здесь, в этом невозможно уютном доме, под носом у её матери, ни одно из них не шло с языка.

— Давай выйдем, — предложила Сэнди.

Предложение, которое немедленно и шумно поддержала её мать:

— Точно, валите оба, паразиты!

Со мной фрау Штурм была просто груба. Но когда она подняла глаза на собственную дочь — выражение её взгляда изменилось. Я никогда прежде не видел, чтобы родитель смотрел на своего ребёнка с такой ненавистью. С такой неприкрытой, лютой враждебностью.

— И лучше больше не приходи! — прошипела она нам в спины, и рёв ожившего пылесоса вытолкнул нас на улицу.

 

Отправить