В ту же ночь я заболел.

Родители поставили диагноз — «летний грипп». Но это была не обычная потная лихорадка, как при других инфекциях. И не обычный горячечный бред — он повлиял на меня куда сильнее, чем давящая боль между глазами и мучительный озноб.

Я проснулся с жжением в горле. Кости ломило, словно их зажали в тиски. Но при этом всё стало яснее, резче, реальнее. Без той ватной пелены, что обычно окутывает сознание во время серьёзной болезни и потом затуманивает воспоминания о ней.

Нет, у меня было иначе. Лихорадка не притупила — обострила мои чувства. Никогда прежде я не видел так отчётливо и — прежде всего — не слышал так ясно. Настолько, что с кровати на втором этаже различал шёпот из гостиной. Каждое слово — сквозь закрытую дверь.

— Что теперь будет? — Папа.

— Ничего. — Райк.

— А если этот Питер пойдёт в полицию? — Мама.

— Я и есть полиция. Но не волнуйтесь. Его били не в первый раз. И уж точно — не самым худшим образом.

Было десять утра. Они собрались в нашей гостиной: мама, папа, Райк — на этот раз без своей напарницы Александры.

— Он это заслужил, — прорычал полицейский.

Я услышал, как кто-то постучал во входную дверь, и мама извинилась. Короткая пауза, приглушённый шёпот в прихожей — затем разговор в гостиной возобновился.

— Завтра мы сожжём домик на дереве, — заявил Райк.

— Но мы даже не знаем, сделал ли он ему что-нибудь, — возразила мама, видимо вернувшись в привычную зону осторожности.

— Дело в том, что он был с ним. Дело в том, что мальчика избили. И дело в том, что Заикающийся Питер это подтвердил, — отрезал Райк.

— Визит, — уточнил папа. — Но не побои.

Райк вздохнул, и мама увела разговор в другое русло:

— Пока тебя вчера не было, я разговаривала с Марком.

— Ты его разбудила? — удивился папа.

— Я слышала, как он встал и пошёл в ванную.

Долгая пауза. Мама молчала. Наконец Райк спросил — неуверенно, словно боясь ответа:

— И что он сказал?

— Что Заикающийся Питер не причинил ему вреда. Что Марк просто хотел помочь собаке.

— Собаке? — переспросил Райк.

— Да. Деревенские дети нашли пса под домиком на дереве и принялись его мучить. Марк, видимо, случайно это увидел и вмешался. Что Юри, конечно, не понравилось. Вот за это Марка и избили!

— Почему ты мне не рассказала? — расстроенно спросил папа.

— Потому что Марк был практически в полусне, когда разговаривал со мной. Многое из того, что он говорил, было бессвязным. А сегодня утром он заявил, что вообще ничего не помнит. — Она помолчала. — Кроме того, ты мне тоже не рассказал всего, что произошло вчера ночью.

— Поверь, тебе не хочется знать подробности, — вздохнул папа.

— Кстати, что мы будем с ним делать?

С кем? У меня навернулись слёзы от попыток уловить смысл их слов.

— Хороший вопрос, — сказал Райк. — С каких это пор Гизмо сидит у твоей двери, Витус?

Гизмо?

— Понятия не имею. Он был там сегодня утром, когда я хотел выйти. Не сдвигается с места.

— Пни его, — хохотнул Райк. — Или, ещё лучше, возьми кочергу. Терпеть не могу эту мерзкую тварь.

В этот момент дверь моей спальни распахнулась. Бесшумно — что меня удивило, потому что папа тогда ещё не смазывал петли.

Впрочем, может быть, я сплю? Хотя голоса из гостиной звучат так реально…

Мой гость, однако, мог явиться только из горячечного бреда.

Сэнди.

— Убирайся из моего сна! — выдохнул я, пытаясь снова сосредоточиться на разговоре взрослых.

— Такие бездомные животные могут разносить менингит, — донёсся голос Райка. — И кто знает, что этот педофил с ним сделал…

Но его слова потонули в голубином смехе Сэнди.

— Как дела? — спросила она, ухмыляясь.

Я сжал пальцы в кулак — все, кроме среднего. Но Сэнди его не увидела: она стояла ко мне спиной, разглядывая мою комнату.

— У тебя есть шампанское? — спросила она.

Фантом — спросил — меня.

Да, конечно. Прямо на тумбочке, рядом с термометром.

На Сэнди было только бикини в горошек и вчерашние шорты. Она помахивала штопором.

— Хочу поднять тост за нашу дружбу.

Даже в самых смелых мечтах!

Я зажмурился, но — увы — её силуэт отпечатался фейерверком на внутренней стороне век, так что смысла в этом не было. Я снова открыл глаза.

— И вина тоже нет? Ладно. Обойдёмся.

Я яростно стиснул зубы, вытер пот со лба и прошипел:

— Пожалуйста, убирайся из моего сна, сука!

Сэнди лишь улыбнулась, приложив указательный палец к губам.

А затем сделала то, что преследует меня в кошмарах до сих пор: она вонзила штопор прямо себе в правый глаз.

Раздался звук — будто кто-то раздавил сырое яйцо. Слизь потекла по щеке, глазница наполнилась кровью.

Я ахнул, зажав рот ладонью. Пищевод судорожно сжался, пытаясь сдержать всё, что рвалось наружу. Если бы мне не пришлось сглатывать столько горькой желчи, я бы закричал.

— Нет, больше никакого насилия, — донёсся снизу голос отца; он говорил о собаке. — Честно, то, что мы сделали вчера, уже отвратительно.

— Мы? — рассмеялся Райк. — Ты даже фонарик мне не подержал.

— Саймон?

Я приподнял голову с подушки, пытаясь сфокусироваться на Сэнди, которая странно расплывалась перед глазами, пока голоса снизу гасли один за другим.

— Послушай меня. Это действительно важно.

Я покачал головой — и тут же пожалел: пульсирующая трясина в черепе ударила с удвоенной силой.

— Ты не можешь здесь оставаться. Ты должен отсюда уехать, — сказала Сэнди, ещё глубже вкручивая штопор себе в череп.

Я услышал шаги и понадеялся, что это мама поднимается по лестнице — разбудить меня от кошмара. Но это был не сон. И это была не мама.

В дверном проёме возник отец.

— Привет, Сэнди, — сказал он, стоя у неё за спиной.

Сэнди кивнула мне с улыбкой, ухватилась за штопор, торчащий из глазницы, и с хрустом отломила рукоятку — оставив внутри только резьбовой конец.

Затем медленно повернулась к отцу.

— Добрый день, мистер Замбровски, — сказала она.

И тут — в ту самую секунду, когда я решал, кричать ли мне, упасть в обморок или провалиться обратно в сон, — она обернулась ко мне.

И подмигнула.

Обоими глазами.

Ни раны. Ни крови. Всё зажило.

— Очень мило с вашей стороны — навестить наших ребят, — сказал отец. — Но, быть может, лучше заглянуть в другой раз?

— Конечно, мистер Замбровски.

Штопор — вернее, то, что от него осталось, — исчез.

А вместе с ним — и моя способность отличать иллюзию от реальности.

 

 

Отправить