Это было ужасно. Гораздо хуже, чем в любом фильме.

Заикающийся Питер услышал наше приближение — немудрено при том шуме, что мы производили. Вчерашнего дождя не хватило, чтобы размочить пересохший подлесок. Он потрескивал и хрустел под каждым шагом. Мы перебудили спящих птиц, распугали кабанов и лис.

И Заикающегося Питера.

До сих пор не понимаю, зачем он спустился. Останься он наверху — его бы не поймали так легко. А под «ними» я подразумеваю отца и Райка, который присоединился к нам. Без формы, без значка. В гражданском.

«Частная услуга» — так он мне объяснил, когда перехватил нас на подъездной дорожке к дому.

Отец, видимо, позвонил ему, и тот примчался мгновенно. С сигаретой в зубах и небрежной ухмылкой на своём малоприятном лице.

Если подумать, я никогда не видел, чтобы кто-то улыбался, творя зло во имя благой цели. Разве что — если зло доставляет такое удовольствие, что о благой цели забываешь напрочь.

Когда мы нашли Заикающегося Питера, его левая нога запуталась в верёвочной лестнице. Лёгкая добыча.

— Ну-ну, посмотрите, кто у нас тут! — произнёс Райк, направив на него луч фонарика.

Заикающийся Питер висел всего в тридцати сантиметрах от земли. Услышав голос полицейского, он в панике дёрнулся, сбросил верёвки и рухнул на спину. Я услышал мерзкий хруст — сперва копчик, потом позвоночник.

Он издал пронзительный вопль — тонкий, как у ребёнка.

— Перестань скулить, ублюдок!

Без предупреждения Райк пнул его в бок. Раз. Потом ещё раз — пока отец не велел ему остановиться.

Папа наклонился к Заикающемуся Питеру.

— Что вы с ним сделали? — спросил он.

Голос дрожал от едва сдерживаемого гнева.

Заикающийся Питер молчал. Лежал на спине, левая нога всё ещё перепутана верёвками и задрана прямо вверх, словно в мучительном гимнастическом упражнении. Лицо его перекосила гримаса боли и страха.

— Ммм… с… с… с… с кем? — выдавил он, обращаясь к моему отцу.

За это получил ещё один удар в почки.

— Райк, не при ребёнке! — предупредил отец, жестом приказывая мне отвернуться.

Я не послушался.

— С сыном моего друга. С Марком. Что ты с ним сделал?

— Н-н-н-ничего.

— Но ты признаёшь, что он был с тобой?

Заикающийся Питер повернул голову и встретился со мной взглядом. Когда он посмотрел на меня, я ощутил волну чудовищной печали, поднимавшуюся откуда-то из самого дна его души.

— Да, — произнёс он. С трудом, но совершенно отчётливо.

И тут — прежде чем я успел прояснить недоразумение, прежде чем успел объяснить, что он говорил о вчерашнем дне, — Райк сорвался.

Позже он растолковал мне, что иногда другого выхода нет. Что не всегда удаётся действовать по закону, если хочешь очистить свою территорию от отбросов.

Первым делом он обрушил фонарик на голову Заикающегося Питера. Потом выключил его — впрочем, возможно, фонарик разбился уже от первого удара — и в наступившей темноте я больше не видел боли.

Только слышал её.

Удары. Глухие стуки. Крики — Заикающегося Питера. И моего отца, который умолял Райка остановиться.

Но тот не остановился.

— Ублюдок! — прорычал полицейский. — Я тебе душу вытрясу!

И именно это он и сделал.

Заикающийся Питер завыл так пронзительно, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Мне хотелось зажать уши, но я не мог — потому что бежал.

Да, я поступил как трус. Я бросился прочь.

Но бегство не помогло. Казалось, я унёс с собой всё это насилие. Насилие и крики, которые не стихали, а преследовали меня всю обратную дорогу: от домика на дереве — через шоссе — до нашего дома с разноцветными витражными окнами.

Мучительные, захлёбывающиеся рыдания не умолкали.

Да и как они могли умолкнуть? Они вырывались из моих собственных губ.

 

 

Отправить