Глава 14. Великие правоведы
1. Несостоявшийся триумф
Нараставшее с середины XIX века стремление части общества к установлению в стране правового порядка привело к существенному ограничению самодержавия в начале следующего столетия и стремительному обрушению монархии в 1917 году. Временное правительство, возглавившее империю, провозгласило лозунг создания правового государства путем созыва Учредительного собрания.
Однако отношение к праву как явлению даже среди образованных слоев населения было неоднозначным. Что уж говорить об архаичных крестьянах, для которых закон и справедливость всегда выступали антонимами.
Идеологический раскол общества на западников (нигилистов, европейцев) и почвенников (славянофилов, националистов) среди прочего проходил по линии права. Первые видели в законе универсальный регулятор отношений между гражданами и государством, а также между индивидами и их группами. Вторым право представлялось внешним насилием над личностью, чужеродным элементом, не присущим русскому быту.
Само собой, наиболее острые дискуссии происходили в среде правоведов. Для иллюстрации непримиримости споров о природе и назначении права, происходивших в то время, часто приводят следующую цитату: «Ни в какой другой науке нет столько противоречащих друг другу теорий, как в науке о праве. При первом знакомстве с нею получается даже такое впечатление, как будто она только и состоит из теорий, взаимно исключающих друг друга. Самые основные вопросы о существе и неотъемлемых свойствах права решаются различными представителями науки о праве совершенно различно. Спор между теоретиками права возникает уже в начале научного познания права; даже более, именно по поводу исходного вопроса — к какой области явлений принадлежит право».
Это неудивительно, если учесть, что в основе аргументации того или иного теоретика права всегда лежат его ценностные установки, его мировоззрение, что придает правовой теории субъективный характер. Ни в природе, ни в обществе нельзя обнаружить то, что объективно является правом. Поэтому понятие права не столько познается, сколько конструируется.
По существу, вопрос о правопонимании приобретает характер своеобразного этического выбора, в силу чего типичным обоснованием того или иного подхода к праву становится апелляция к ценностям определенной социальной группы. Если различные исследователи исходят из несовместимых предпосылок, то споры между ними на тему «что такое право» приобретают заведомо тупиковый характер.
Попытки построения теории права, свободной от политической идеологии, что соответствовало бы идеалу объективности, позволяющему преодолеть провинциальный характер юридического знания, к успеху в рассматриваемый период не привели. Если полностью устранить все ценности, само теоретическое мышление остается без движущей силы.
А на дворе стоял Серебряный век, когда мыслить нестандартно, нетрадиционно стало не только возможно, но и модно.
В мировой столице модерна — Париже — деятели искусства со всего мира воодушевляли друг друга новыми неслыханными взглядами и идеями, опровергавшими сугубо рационалистический взгляд на действительность, устремляясь в область иррационального, чувственного. Новая художественная волна прошла по всей Европе, захватила обе Америки и Россию. Так сказать, русская ветвь модерна, восприняв его базовые идеи, сумела так развить этот подход, что образцы русского искусства Серебряного века до сих пор взывают удивление во всем мире.
Слом традиционного мышления происходил не только в искусстве, но и в науке, и в технологии. Не обошел стороной он и правовую науку. Основные подходы к построению теории права также были заимствованы русскими правоведами на Западе, но в условиях перманентного политического и идеологического кризиса в Российской империи на рубеже веков результаты их исследований отличались заметной оригинальностью, как и произведения деятелей искусства Серебряного века.
О многочисленных изысканиях русских авторов в области философии и теории права конца XIX — начала XX ввека мы рассказали в предыдущих очерках. При всем многообразии подходов к пониманию феномена права можно выделить два основных направления: иррациональное (метафизическое) и рациональное (реалистическое). Представители первого направления верят в существование абсолютного, вечного и всеобщего правового порядка, который может быть постигнут и раскрыт только a priori. Реалистический подход к праву предполагает его анализ в контексте целенаправленной человеческой деятельности.
В настоящей работе мы не рассматриваем многочисленные теории права русских правоведов, в массе своей носивших созерцательный, схоластический характер. Гораздо интереснее, почему основная масса юристов, отличавшихся противоречивыми, а порой антагонистическими ценностями и мировоззренческими установками, единодушно ратовала за глубокие социально-политические реформы, оформленные законодательно. И не только ратовала, но и в значительной степени приложила руку к их осуществлению.
Как мы не раз отмечали, наиболее операбельной представляется модель права как системы соответствующих сфер деятельности. Именно деятельность, в которую вовлечен человек, определяет его судьбу, его жизненный путь, порой вопреки его догматам мировоззрения (веры) и даже культурной принадлежности. Будучи вовлеченными в общественные и политические процессы того времени, будь то работа в земствах и общественных организациях, преподавательская или просветительская, законотворческая, правоприменительная или правозащитная деятельность, невозможно отвлечься от острых проблем окружающей действительности. И тогда гражданское чувство берет верх над умозрительными конструкциями.
В контексте изложенного выше интересно исследовать соотношение правопонимания и гражданской позиции тех правоведов, которые приняли непосредственное участие в общественных и политических процессах рассматриваемого периода.
Ниже приводится рассказ о жизни, деятельности и правопонимании четырех выдающихся правоведов предреволюционного периода. Все они были членами Государственной думы, входили в партию конституционных демократов, были приверженцами глубоких социально-политических реформ. В то же время они были лидерами или вовсе основателями учений о праве, которые резко противоречили друг другу. Однако именно их усилия наряду с усилиями многих других служителей права привели пусть к очень кратковременной, но все-таки победе идеи учреждения в России правового государства.
Как известно, Учредительное собрание не завершило свою работу, конституция России была не то что не принята, но и не разработана. Какой была бы эта конституция, остается только гадать. Возможно, она основывалась бы на ценностях естественного права, как конституции США и Франции, а может, на принципах нормативизма, как более поздние конституции Германии и Австрии. Кто знает…
Да, в 1917 году триумф правового государства в России не состоялся. Однако «ничто на Земле не проходит бесследно», и результаты, достигнутые нашими героями в начале ХХ века, вновь были востребованы на его излете.
2. Сергей Андреевич Муромцев
Начнем с руководителя первой Думы. В качестве введения к разговору о Сергее Андреевиче Муромцеве (1850–1910) следует привести слова, которые он произнес на самом первом заседании этого органа: «Кланяюсь Государственной думе, не нахожу в достаточной мере слов для того, чтобы выразить благодарность за ту честь, которую вам, господа, угодно было мне оказать. Но настоящее время — не время для выражения личных чувств. Избрание председателя Государственной думы представляет собой первый шаг на пути организации Думы в государственное учреждение. Совершается великое дело, воля народа получает свое выражение в форме правильного, постоянно действующего, на неотъемлемых законах основанного законодательного учреждения.
Великое дело налагает на нас и великий подвиг, призывает к великому труду. Пожелаем друг другу и самим себе, чтобы у нас достало сил для того, чтобы вынести его на своих плечах на благо избравшего нас народа, на благо Родины (выделено автором). Пусть эта работа совершится на основах подобающего уважения к прерогативам конституционного монарха (гром аплодисментов) и на почве совершенного осуществления прав Государственной думы, истекающих из самой природы народного представительства (гром аплодисментов)».
Это полный текст единственного выступления Сергея Андреевича Муромцева, только что избранного председателем Государственной думы Российской империи 27 апреля 1906 года. В нем выражены все надежды и чаяния людей, так долго добивавшихся и добившихся создания невиданного в России органа государственной власти. Это выступление человека, совершенно лояльного к монархическому режиму и полного оптимизма. Однако уже через три месяца, 8 июля 1906 года, после разгона Думы первого созыва, Муромцев вместе с другими депутатами подписал совершенно иной текст — Выборгское воззвание, в котором призывал оказывать пассивное сопротивление власти (не платить налоги и не идти на военную службу).
Сергей Муромцев родился 23 сентября 1850 года в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Его отец, Андрей Алексеевич, был полковником, мать, Анна Николаевна (в девичестве Костомарова) — дочь генерала. Кажется, он родился исключительно для того, чтобы стать государственным деятелем. В возрасте девяти-десяти лет он уже играл в «государство» и издавал ежедневную рукописную газету, посвященную домашним новостям. Для того чтобы сведения были точны и обширны, требовалось за день побывать везде, все узнать. Одному «издателю» это было не под силу, поэтому на каждом из младших лежала обязанность следить за одной из «местностей» — кухней, детской, садом и т. д. Газету каждый день Сергей клал на стол возле места отца перед тем, как тот выходил утром пить чай, и родители ее читали, а иногда пользовались ею для справок. В его «государстве» была принята конституция, был учрежден двухпалатный парламент, заседавший в двух беседках имения Муромцевых в Тульской губернии, куда семья переселилась в 1858 году после выхода ее главы в отставку. Сергей написал историю «своего государства», поместив его в Малой Азии, на берегу моря, с точной хронологией и описанием событий, сообщал П. Н. Милюков.
Постоянное пребывание с детства в обществе военных и других государевых людей воспитывало в Сергее особое чувство ответственности за Россию и ее народ. Став старше, Муромцев начал почитывать литературу, не прошедшую императорскую цензуру, что, безусловно, вызывало дополнительный интерес у молодого человека.
Огромное влияние на Сергея Муромцева оказывал брат отца Семён Алексеевич — «„вольтерьянец“, вольнодумец, как его звали в уезде, весьма образованный по своему времени человек; резкий на слова, но добрый по существу, он был грозою местных властей, священников и полиции и вместе с тем защитником обездоленных».
Чем, учитывая все вышесказанное, должен был заняться такой молодой любознательный человек? Конечно же, либо продолжать военную династию, либо учиться юриспруденции. Молодому человеку с либеральными убеждениями на военной службе делать было нечего, следовательно, ему одна дорога — в юристы. Одновременно с обучением в гимназии он посещал судебные процессы в окружном суде, читал свежие и старые «Московские ведомости». Впрочем, у юного Сергея были склонности и к точным наукам.
Сергей Муромцев окончил третью московскую гимназию (1867) с золотой медалью, а после окончания юридического факультета Московского университета (1871) был оставлен для подготовки к профессорскому званию. В то время на юридическом факультете Московского университета преподавал профессор Никита Иванович Крылов. Это был весьма неординарный человек, проповедовавший своим студентам явно не верноподданнические взгляды. Многие заметные юристы, слушавшие лекции Крылова, впоследствии вспоминали о нем с глубоким уважением.
На молодого Муромцева особое впечатление произвели лекции Крылова по истории и догме римского права. Видимо, они и задали основной вектор научной деятельности Сергея Андреевича, считавшего римское право основой юриспруденции как науки «общих проявлений» человеческой природы. Во всяком случае он до конца жизни говорил, что именно Н. И. Крылову он и его товарищи обязаны своими успехами в науке.
В 1873–1874 годы Сергей Андреевич стажировался в Германии в Лейпцигском и Гёттингенском университетах. Немецкие профессора, особенно Рудольф фон Иеринг, представитель реалистического направления в правоведении, оказали значительное влияние на дальнейшее становление Муромцева не только как юриста, но и как либерального мыслителя.
Сущность воззрений Муромцева на право изложена в его основной работе «Определение и основное разделение права» и заключалась в рассмотрении права как «организованной защиты интересов».
Наряду с Н. М. Коркуновым (1853–1904) и М. М. Ковалевским (1851–1916) Сергей Андреевич считается основателем российского социологического позитивизма, стремившегося понять и объяснить право как функцию социальной жизни.
Такой подход к описанию права приводит ко вполне конкретным политическим выводам. Если общество постоянно развивается и подвержено беспрестанным переменам, то государство нуждается в постоянном реформировании, в активной законодательной деятельности, принимающей во внимание меняющиеся интересы и мнения всех социальных классов и слоев населения. А это невозможно без масштабных правовых реформ, создания представительных органов власти и наделения местного самоуправления широкими полномочиями.
В то время в России доминировала так называемая историческая школа права. В ней развитие права рассматривалось как бесконфликтный процесс саморазвития народного духа. Он происходил как бы помимо воли людей, и все, что оставалось исследователям, — это изучение глубинных духовных истоков права. Иначе говоря, законы даны Богом и природой, и не дело человеческого разума думать об их изменении. Такой подход как нельзя лучше соответствовал политическому режиму самодержавия. В противовес этому подходу социологический позитивизм рассматривал право как продукт борьбы различных общественных сил.
Как отмечает Валерий Дмитриевич Зорькин, «тем самым, как полагал С. А. Муромцев, открывался путь к преодолению крайностей этих некогда противоположных школ. От исторической школы С. А. Муромцев берет тезис о закономерности развития права, от естественно-правовых концепций и доктрины Р. Иеринга — начало творчества».
Аналитический склад ума и склонность к теоретическим обобщениям позволяли молодому исследователю искать общие законы развития общества и права и на их основе предлагать необходимые изменения в действующее законодательство.
Соратник Муромцева по правовой и политической деятельности Габриэль Феликсович Шершеневич писал: «…самостоятельность не позволила Муромцеву отдаться всецело и слепо ни Иерингу, ни римскому праву. Выступив в первой своей работе верным последователем Иеринга, Муромцев в дальнейших своих работах уходил все дальше в сторону социологии, на которой стремился основать науку права. В первых его работах постоянно говорится об историко-философском направлении. В дальнейших работах Муромцев говорит уже только о социологическом направлении. Не отрицая практического значения догматической юриспруденции, Муромцев полагал, что научная юриспруденция имеет своею задачей устанавливать законы развития права, в значении которых можно было бы найти твердое обоснование законодательной политики. В то время, когда Муромцев выдвигал идею сближения науки права с социологией, в Германии, в этом научном питомнике, об этом и речи не было, и только теперь все чаще и тверже раздаются на Западе голоса в пользу социологического направления в гражданском правоведении».
В 1875 году Сергей Андреевич защитил диссертацию магистра гражданского права по теме «О консерватизме римской юриспруденции. Опыт по истории римского права», где, в частности, указывал: «Каждая юридическая норма не есть явление, непосредственно вызванное потребностью, но явление, вызванное потребностью при содействии мышления человека».
Доктором права Муромцев стал в 1877 году, защитив диссертацию на тему «Очерки общей теории гражданского права».
Девять лет (1875–1884) Муромцев трудился в Московском университете. Основная часть его научных работ была посвящена гражданскому и римскому праву. Самая известная из них — капитальный труд «Гражданское право Древнего Рима». Эта работа стала первой попыткой анализа развития римского гражданского права во всей его полноте. Были рассмотрены как влияние внутренних факторов, так и особенности творчества римских юристов. Книга получила широкую известность среди историков и юристов как в России, так и в Европе.
С 1880 по 1899 годы Сергей Андреевич был председателем Московского юридического общества. В июле 1899 года министром народного просвещения это общество было закрыто, однако только через пять лет (!), в июле 1904-го, император утвердил это решение. Думается, здесь следует привести выдержки из рапорта министра народного просвещения: «…с общим направлением Московского Юридического Общества совершенно гармонировал частный эпизод, непосредственно повлекший закрытие этого общества и состоящий в прочтении г. Муромцевым в первый день пушкинских торжеств… неуместного адреса… Адрес от имени Московского Юридического Общества… истолковавший творчество великого русского поэта в том смысле, что он освобождает личность от властной опеки, вызвал… оглушительные аплодисменты, показавшие, как публика, среди которой были и учащиеся, поняла этот намек. Чтение подобного адреса тем более непростительно, что в заседании присутствовал Его Императорское Высочество Августейший генерал-губернатор и представители властей. Признавая, что при таком направлении Общества дальнейшее существование его представляется вредным, так как развиваемое оппозиционное направление среди студентов не только университета, но и других высших учебных заведений подрывает в учащихся правильное понятие об их обязанностях и о правах власти, я, согласно мнению попечителя Московского Учебного Округа, вполне разделяемому и одобряемому Его Императорским Высочеством московским генерал-губернатором, признал необходимым закрыть Общество и положить конец его вредной деятельности».
С 1879 по 1892 годы Муромцев был редактором журнала «Юридический вестник», вокруг которого сгруппировались многие авторитетные юристы того времени. В 1892 году журнал прекратил свое существование. В 1880 году Муромцев стал соавтором работы «Записки о внутреннем состоянии России», в которой предлагалось создать из представителей земств «особое самостоятельное совещание» с законосовещательными функциями, что концептуально совпадало с позицией М. Т. Лорис-Меликова. Однако это предложение было отвергнуто.
Либеральные воззрения Сергея Андреевича, его антиправительственные выступления, упорная борьба за сохранение университетской автономии послужили причиной его увольнения из Московского университета в 1884 году за «политическую неблагонадежность» в рамках кампании по избавлению от оппозиционных профессоров.
После увольнения из университета Муромцев устроился присяжным поверенным в Московскую судебную палату и впоследствии уверял, что для любого юриста адвокатская практика просто необходима. С 1887 года он был членом совета присяжных поверенных, в 1890–1905 годы — товарищем председателя совета присяжных поверенных Московской судебной палаты.
В 90-х годах XIX века Сергей Андреевич приобрел славу одного из лучших адвокатов страны. При этом он на долгое время отошел от активной общественной деятельности. После женитьбы в 1882 году на известной певице Марии Николаевне Климентовой Муромцев целиком окунулся в семейную жизнь.
С 1898 года Муромцев читал лекции по гражданскому праву и гражданскому судопроизводству в Императорском Александровском лицее. В 1906 году Сергей Андреевич вновь вернулся в Московский университет в качестве ординарного профессора по гражданскому праву и судопроизводству юридического факультета.
В начале ХХ века в России резко усилилось влияние оппозиционных движений, и Муромцев постепенно возвращается к активной общественно-политической деятельности. Сергей Андреевич неоднократно становился гласным Московского и Тульского земских собраний, участвовал в земских и городских съездах, а также в деятельности Союза земцев-конституционалистов. В 1904 году он выступил в Московском совете присяжных поверенных с речью в поддержку созыва народных представителей.
Сергей Андреевич Муромцев — один из основателей Конституционно-демократической партии (партии кадетов). В октябре 1905 года он стал членом ее ЦК, участвовал в составлении многих программ и политических заявлений партии в 1905–1906 годах.
В 1906 году Муромцев был избран депутатом первой Государственной думы от Москвы. На первом ее заседании он был избран председателем и тогда-то и произнес свою знаменитую речь, процитированную выше. В тот короткий период работы Думы первого созыва Сергей Андреевич последовательно выступал за проведение реформ, за уважение к представительному органу власти.
По воспоминаниям историка Александра Александровича Кизеветтера, строгий, суровый, торжественный, стоял он на своем месте и вел заседание твердо, в полном сознании правоты своих действий.
Но несмотря на его суровость, все члены первой Думы не только слушались, но и сердечно любили его. Они все чувствовали, что Муромцеву Дума была дорога, потому что ему дорога была Родина, для блага которой он и пошел в этот выборный орган.
Муромцев старался пресекать взаимные оскорбления депутатов или их резкие выпады против членов правительства: «Резкие мысли всегда допустимы, но приличный образ выражения есть необходимое условие достоинства народного представительства». Сказано как будто сегодня. И не только в связи с деятельностью парламента.
А. А. Кизеветтер, ученик В. О. Ключевского и депутат второй Государственной думы, вспоминал: «Идет шумное заседание. Гремят страстные речи. Кипят споры. Все воодушевлены и взволнованы. Сергей Андреевич всегда в центре таких одушевленных собраний, ибо его душа всегда на стороне порывов к лучшему будущему и против застоя и косности. Но он спокоен и сосредоточен среди общего возбуждения. Наконец в результате долгих бурных прений настает момент подведения итогов тому, что может быть оформлено как положительный, твердый осадок от только что пронесшейся бури. Все уже изнеможены. Многие не могут никак прийти к взаимному соглашению из-за различных спорных пунктов. И начинает казаться, что вот-вот развалится все дело. Тогда выступает Сергей Андреевич. Пока кипели споры, он сосредоточенно взвесил все возможности. Среди общей изнуренности он чувствует себя в полном самообладании для того, чтобы твердой рукой наметить путь к определенному результату и закрепить этот результат в ясных, точных, не оставляющих места ни для каких сомнений выражениях».
Как известно, первая Дума проработала 72 дня. После роспуска Государственной думы Сергей Андреевич вместе с большинством ее членов отправился в Выборг и там председательствовал на совещаниях, результатом которых стало опубликование 10 июля 1906 года известного Выборгского воззвания («Народу от народных представителей») — обращения группы депутатов первой Государственной думы (кадетов, трудовиков и социал-демократов — всего более 200 депутатов), принятого в ответ на роспуск Думы. Участвовавший в подготовке и подписании Воззвания М. М. Винавер обращал внимание на то, что «фразы „Заседание Государственной думы продолжается“, по поводу которой столько было потом шума, он (т. е. С. А. Муромцев. — Прим. авт.) не произнес. Она и не вязалась бы с обстановкой, была бы слишком вычурно-торжественна для той сосредоточенной простоты, которая царила во всем».
Вместе с другими Муромцев был привлечен к суду и приговорен к трехмесячному тюремному заключению.
Заключение Муромцев отбывал в Москве, в знаменитой и ныне уже несуществующей «Таганке», в одиночной камере. Один раз в день прогулка и раз в неделю свидание.
Тем не менее Сергей Андреевич написал за это время несколько брошюр о религии, путешествиях и, конечно же, по юриспруденции.
Судимость сделала невозможным его участие в выборах в Государственную думу последующих созывов. Поэтому Муромцев был вынужден вторично устраниться от политической деятельности. После перерыва он в 1907 году вернулся в Московский университет, а с 1908 года также преподавал в Коммерческом институте и Народном университете Шанявского. Но для всех, кто знал его или слышал о нем, он навсегда остался председателем, лидером тех, кто видел Россию правовым, демократическим государством.
Скончался Сергей Андреевич во сне от сердечного приступа 4 октября 1910 года в гостинице «Националь» в Москве и был похоронен на московском Новом Донском кладбище. На надгробии установлен памятник работы скульптора Паоло Трубецкого.
Похороны Муромцева превратились в демонстрацию, в которой приняли участие тысячи людей, бывших сторонниками реформ и находившихся в оппозиции к власти. Газета «Русские ведомости» писала, что Муромцев «при жизни для всех русских, для всех европейцев стал исторической личностью, потому что с его именем начинается русская конституционная история». Вот так, ни больше ни меньше, «конституционная история». Можно вспомнить слова Сергея Андреевича Муромцева, юриста, социолога и политика: «Мы близки к веку свободы и демократии. В этом состоянии общественности… каждый сам призван стоять на страже свободы и равенства, ибо нет той силы, которая могла бы создать их для человека, когда сознание их ему самому чуждо».
После кончины Сергея Андреевича Московская городская дума учредила премию и стипендию его имени на юридическом факультете Московского университета, а также постановила повесить его портрет (как многолетнего гласного) в своем зале заседаний. 27 апреля 2015 года, в День российского парламентаризма, в Таврическом дворце г. Санкт-Петербурга председатель Совета Федерации В. И. Матвиенко, председатель Государственной Думы С. Е. Нарышкин, ректор Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова В. А. Садовничий и автор этих строк участвовали в открытии памятника-бюста С. А. Муромцеву работы скульптора А. В. Тыртышникова.
3. Габриэль Феликсович Шершеневич
В советское время мало кто, кроме старшего поколения, знал об этом замечательном цивилисте, теоретике права и политике — Габриэле Феликсовиче Шершеневиче (1863–1912). Провал в правовой памяти постепенно ликвидируется с начала 90-х годов ХХ столетия, и сегодня Шершеневич — один из самых цитируемых правоведов. В обоснование своей позиции юристы и даже политики нередко приводят высказывания Габриэля Феликсовича. Более того, автору этих строк приходилось неоднократно слышать о Шершеневиче как о «современном отечественном юристе».
Родился Шершеневич 1 января 1863 года в польской дворянской семье и был крещен как Габриэль-Иосиф-Губерт в костеле села Антоновка Чигиринского уезда Киевской губернии. Отец Феликс Григорьевич был военным, а мать Зефирина Викентьевна (девичья фамилия Бурхат) выросла в семье помещика. Габриэль был самым младшим из пятерых сыновей.
В 60-е годы XIX века семья Шершеневичей переехала в Казань, где Габриэль в 1881 году окончил Вторую Казанскую гимназию и поступил в университет.
Учеником он был прилежным, с увлечением занимался античной историей и римским правом, а также тщательно изучал ту часть гражданского права, которую сегодня принято называть корпоративным правом.
Тема его дипломной работы — «Акционерные компании». После успешной защиты Шершеневича оставили на юридическом факультете, как бы сейчас сказали, в аспирантуре на кафедре торгового права. В это же время необходимо отметить его стажировку в Санкт-Петербургском университете, где он слушал лекции выдающихся цивилистов, теоретиков и историков права, изучал труды выдающихся отечественных и зарубежных юристов и общался с коллегами.
В Санкт-Петербурге Шершеневич познакомился с профессором Московского университета, будущим председателем первой Государственной думы Сергеем Андреевичем Муромцевым и профессором Львом Иосифовичем Петражицким, будущим коллегой по той же Думе.
В 1887 году Шершеневич сдал магистерский экзамен, а в 1888-м после прочтения двух пробных лекций — «О праве замужней женщины на производство торговли» (по собственному избранию) и «О чеках» (по назначению факультета) — получил право преподавательской деятельности в качестве приват-доцента по кафедре торгового права.
Императорский Казанский университет был первым в провинции, третьим в России и самым восточным университетом. Он оказывал большое научно-образовательное влияние на регион и до конца XIX века представлял собой один из крупнейших центров востоковедения в Европе. Университет получил всемирное признание благодаря выдающимся ученым — основателям научных школ в различных областях.
Одной из них стала казанская юридическая научная и педагогическая школа, лидером которой в середине XIX века стал Д. И. Мейер — отец русского гражданского права. Во многом благодаря его учебнику, изданному уже после смерти (он умер в возрасте 36 лет), качественно изменилась методология преподавания гражданского права. Шершеневич не только учился по этому учебнику, но и называл его примером отношения к делу. «„Русское гражданское право“ профессора Мейера — произведение, которым русская наука имеет полное основание гордиться». Полагаем, что без учебника Мейера не было бы учебника Шершеневича. Даже сейчас, спустя столько лет, это два лучших учебника по гражданскому праву!
Что касается правопонимания Габриэля Феликсовича, оно полностью соответствовало самому раннему направлению позитивисткой юридической мысли, возникшему еще в середине XIX века в Германии. Это направление в источниках называют по-разному: нормативизм, этатизм, юридический позитивизм, а то и просто позитивизм. Для этого течения характерно стремление превратить теорию права в идеальную с позитивисткой точки зрения науку, характеризуемую прежде всего объективностью и точностью. А для этого нужно точно определить границы науки и задать ей соответствующую форму.
В качестве важнейших условий теории права позитивистами задаются следующие критерии: 1) право определяет поведение людей, 2) право обладает принудительным характером, 3) право всегда связано с государственной властью. Это позволяет изъять из рассмотрения такие неправовые нормы, определяющие поведение индивида, как мораль и нравственность. Поэтому каноническое право — это вовсе не право, т. к. нормы и санкции задаются не государством, а церковью. Даже конституционное и международное право — тоже не право, поскольку санкции за нарушение норм отсутствуют.
При такой трактовке право перестает быть социокультурным явлением и фактически совпадает с законодательством. Зато объект изучения оказывается целостным, беспробельным в том смысле, что все законодательство, исходящее от государства, представляет собой закрытую систему, пробелы в которой могут быть заполнены государственными чиновниками, судьями или законодателями, применяющими общие принципы установленного государством права. Столь рафинированный объект теории права позволяет использовать для его описания формально-догматический метод, восходящий к древнеримскому праву.
Отсюда следует утверждение о независимости права от каких-либо иных факторов, прежде всего, ценностей и идеалов, равно как критика разделения права на естественное и позитивное.
Следуя этой логике, Габриэль Феликсович отрицал идею правового государства, поскольку невозможно представить, как государство будет само на себя налагать санкции за нарушение закона.
Довольно часто этатизм связывают с автократическими и тоталитарными режимами, поскольку он якобы не позволяет отличить право от произвола, тем самым оправдывая последний. При этом отождествление права и закона часто связывают с классовым видением права, принижением роли личности, господством запретов и т. д. Однако эти утверждения основаны скорее на исторических примерах, нежели на природе нормативистского учения. Вполне нормативистские современные правовые системы, например ФРГ и Австрии, весьма приспособлены к активной защите прав и свобод своих граждан.
Габриэль Феликсович считал, что если государственная власть, установившая правило, «не считает нужным его соблюдать, а действует в каждом конкретном случае по своему усмотрению, то право сменяется произволом». В этом случае общество может воздействовать на политику государства через общественное мнение, выборы, референдум, отказ от уплаты налогов или даже восстания.
Он отнюдь не был адептом чистой науки и полагал, что ни один юрист не способен обойтись без того, чтобы находить оправдание для собственной деятельности: «Человек только тогда получает удовлетворение от своей деятельности, когда твердо уверен в ее целесообразности. Человек только тогда может служить праву, когда у него есть убеждение в том, что само право служит правде».
Правда, как известно, у каждого своя. У Габриэля Феликсовича она состояла в том, что «в кабинет русского ученого, как бы ни были глухо закрыты его окна, доносятся жалобы и стоны, и капля по капле вливают яд в его жизненную чашу. Не может русский ученый отдаться всецело науке. Держа в одной руке светильник знания, он на другую руку надевает щит гражданина, чтобы охранить священный огонь от холодного ветра, сквозняков и вихрей».
В 1888 году Габриэль Феликсович получил степень магистра гражданского права. Тема магистерской диссертации — «Система торговых действий. Критика основных понятий торгового права». В декабре 1891 года он защитил докторскую работу «Авторское право на литературные произведения». В следующем году Габриэль Феликсович был назначен профессором Казанского университета по кафедре торгового права и торгового судопроизводства, а с 1896 года перешел на кафедру гражданского права и судопроизводства.
За этот период Шершеневич успел жениться дважды. Сначала, в 1885 году, на Ольге Андреевне Садовень, а в 1892-м — на Евгении Львовне Мандельштам. В 1893 году родился сын Вадим, ставший впоследствии известным русским поэтом, одним из основателей имажинизма. Вадим Шершеневич состоял в дружеских отношениях с Сергеем Есениным и Анатолием Мариенгофом. Второй брак Шершеневича также оказался недолговечным, и в 1900 году семья распалась.
Преподавательская деятельность Габриэля Феликсовича в Казани продолжалась до конца 1905 года.
Шершеневич был прекрасным лектором и сильным оратором, способным доходчиво объяснить не только студентам, но и широкой публике содержание сложных юридических вопросов.
Однако, в отличие от многих других талантливых преподавателей, он размышлял и над общими принципами преподавания юридических дисциплин. Об этом свидетельствует его статья в юридической газете «Право». Сегодня многие критикуют современное российское высшее юридическое образование, ищут пути его развития и совершенствования. А тогда Габриэль Феликсович с гордостью писал, что в России «юрист получает значительно более всестороннее образование, чем в университетах Франции или Германии». Не все, конечно, но многое из предложенного тогда Шершеневичем в плане совершенствования юридического образования вполне актуально и сегодня.
В конце XIX — начале XX века Россия переживала экономический и научно-технический подъем. В этот же период российская правовая наука вступила в самую продуктивную стадию своего дореволюционного развития. На первый план выдвигается целая плеяда талантливых ученых-юристов в самых различных отраслях юридического знания — С. А. Муромцев, В. Д. Набоков, В. С. Соловьёв, П. Г. Виноградов, П. И. Новгородцев, Л. И. Петражицкий, В. М. Гессен и др. Шершеневич, безусловно, был одним из них. Блестящий цивилист, теоретик права, историк философской правовой мысли, он оставил нам настолько богатое наследие, что до конца освоить его удастся еще не скоро.
Как писал В. Краснокутский, «в области работ Габриэля Феликсовича по частному праву центральное по своему значению место занимают „Курс“ („Курс торгового права“. — Прим. авт.) и „Учебник торгового права“, и „Учебник русского гражданского права“. Для оценки значения этих руководств нужно иметь в виду состояние русской учебной литературы по частному праву к началу 90-х годов прошлого столетия. Она только еще зарождалась на основе оригинальных исследований в работах немногих цивилистов, разбросанных по разным университетам России. Между тем в среде рядового студенчества, волна которого, вровень с ростом общественного развития и самоопределения, росла в столичных и провинциальных университетах, ощущался духовный голод по систематическим пособиям и руководствам, с трудом утоляемый местными силами. На эту жаждущую ниву и вышел Габриэль Феликсович со своими руководствами и всю тяжесть работы один взял на себя. Борозду за бороздой проводил он каждым изданием своих руководств в общественном сознании, углубляя ее каждый раз, захватывая новые глубины. На учебниках Габриэля Феликсовича молодые поколения знакомились со строением и жизнью гражданского общества, законами, управляющими гражданским и торговым оборотом».
С 1888 по 1905 год Шершеневичем написано огромное количество трудов по гражданскому, торговому праву, истории права и государства, образованию. Это время наиболее творчески активное и продуктивное. Без преувеличения, произведения Габриэля Феликсовича этого отрезка времени существенным образом повлияли на правовую науку и становление нескольких поколений юристов.
В этот период времени вышли в свет такие выдающиеся произведения, как «Наука гражданского права в России» (1893), «Курс торгового права» (три издания: 1889, 1892, 1899), «Учебник русского гражданского права» (пять изданий: 1894, 1896, 1901, 1902, 1905), «История философии права» в четырех выпусках (томах) (1904–1905). Всего за этот промежуток времени было опубликовано около 100 работ!
Одним из первых Шершеневич предпринял попытку охарактеризовать историю становления и развития российской цивилистики начиная с XVIII века и до начала ХХ века. В «Науке гражданского права» в основу периодизации ее развития положены крупнейшие реформы российского права — попытки кодификации права на рубеже XVIII–XIX веков, разработка Свода законов, Судебные уставы 1864 года.
При этом Габриэль Феликсович много сил отдавал общественной деятельности. Будучи председателем и активным участником Казанского юридического общества с 1899 по 1904 годы, он сыграл значительную роль в деле распространения и укрепления в обществе правовых воззрений по всему Поволжью.
Шершеневич принимал активное участие в политической жизни страны. В 1901 году он был избран в состав Казанской городской думы.
Один из наиболее знаменитых и деятельных гласных, Шершеневич был выдвинут на пост особого лица для председательствования в собраниях думы, а также в состав Губернского по земским и городским делам присутствия, как признанный специалист в области гражданского права он входил в состав юридической комиссии.
Политика захватывает Шершеневича, и он решает баллотироваться в Государственную думу.
В 1906 году Г. Ф. Шершеневич становится одним из ведущих идеологов партии конституционных демократов (кадетов), участвует в разработке программы партии и был избран депутатом первой Государственной думы от Казани.
Понятно, что в такой ситуации и в период начала деятельности первой Государственной думы было не до кодификаций. М. М. Винавер, вспоминая Шершеневича, с грустью писал: «Один только раз, помнится, мы коснулись нашей сферы: он изливал скорбь по поводу того, что нам не дают в первую Думу проект Гражданского уложения. — С Муромцевым, с Петражицким, да и мы с вами вдвоем — быстро бы мы тут уложение соорудили. Нужен ли случай, чтобы среди политиков, шедших сюда с совсем другими лозунгами, оказалось столько цивилистов! И когда их соберешь опять, так всех вкупе…» Как в воду смотрел: уже двенадцатая Государственная дума, а не то, что цивилистов, юристов такого уровня в ней собрать так и не получилось.
Что касается проекта Гражданского уложения, он чуть ранее готовился под руководством министра юстиции империи Д. Н. Набокова, отца упоминавшегося выше В. Д. Набокова — известного юриста, депутата той же Думы и тоже от партии кадетов. Известно, что первый Гражданский кодекс в России был принят через десять лет после смерти Г. Ф. Шершеневича, в 1922 году. Решающую роль в подготовке текста ГК РСФСР сыграл младший товарищ Шершеневича по цивилистике А. Г. Гойхбарг.
Друг и соратник Габриэля Феликсовича по Государственной думе адвокат М. М. Винавер в 1915 году говорил, что Шершеневич, «став политиком, набросился прежде всего на тот вид политической деятельности, который был ему наиболее сроден, — на популяризацию идей», он занимался просветительской деятельностью. В то время член Государственной думы Шершеневич в основном писал небольшие статьи в газетах и журналах, издавал брошюры.
Здесь следует назвать такие публикации, как «Революция и Гражданское уложение» (1906), «Свобода собраний» (1906), «Амнистия без исключений» (1906), «Конституционная монархия» (1906). Всего в это время было издано около 40 работ.
Шершеневич был сторонником прочной партийной дисциплины. Поэтому неудивительно, что после разгона первой Думы он вместе с Муромцевым и другими депутатами 9 июля 1906 года отправился в Выборг и, как и все они, поставил свою подпись под известным Выборгским воззванием. За это он был приговорен к трем месяцам тюрьмы и лишению в дальнейшем права заниматься политической деятельностью.
После роспуска Думы в том же 1906 году Г. Ф. Шершеневич переехал из Санкт-Петербурга в Москву. Он был назначен на должность профессора кафедры торгового права юридического факультета Московского университета.
За малое время между разгоном Думы и выборгским процессом Габриэль Феликсович «успел дать три грузных ученых труда: 3-е издание „Учебника торгового права“, 2-е издание „Истории философии права“ в 588 страниц и 6-е издание „Учебника гражданского права“», — пишет М. М. Винавер.
Кстати, не все осужденные «выборжцы» сразу претерпели лишения, вызванные приговором суда. С. А. Муромцев, Г. Ф. Шершеневич и М. М. Винавер некоторое время ждали «посадки» по приговору за Выборгское воззвание (июль 1906 года). Мест в московской Таганской тюрьме на тот момент не было, но надо было отсидеть. Эта могучая профессорско-политическая троица бывших депутатов и будущих заключенных частенько собиралась с вещами у Муромцева, пили чай, отправляли младшего А. М. Винавера («неродственника» М. М. Винавера, как он сам говорил) в полицейский участок, где сообщали: «Сегодня мест нет». Александр Маркович докладывал профессорам. Те ворчали, что даже посадить не могут, обсуждали политическую обстановку, работы по праву, выпивали что-нибудь покрепче и расходились по домам. Так и происходило, пока не нашлись (освободились) места.
С мая 1908 года Габриэль Феликсович с коллегами отбывал наказание, как было сказано, в Таганской тюрьме в Москве, куда определили московскую часть думцев-арестантов. Всех их (группу из 12 человек) — политиков, юристов, экономистов, а по большому счету граждан, борющихся за права всех жителей России, — поместили в одиночные камеры. Всем депутатам «не разрешили пользоваться своей постелью, и на железной кровати был положен сенник, скудно набитый не то соломой, не то морской травой, такая же подушка, кусок дерюги вместо простыни и кусок солдатского сукна вместо одеяла». Зато можно было писать, чем Шершеневич и воспользовался. Широко известная книга «Общее учение о праве и государстве (лекции)» почти полностью была написана именно в «Таганке» и в том же 1908 году вышла в свет.
Габриэль Феликсович никогда не отличался богатырским здоровьем. Будучи миниатюрным, субтильным человеком, он внешне совсем не соответствовал присущему тогда ему имиджу «титана мысли и отца русской демократии». Как писал М. М. Винавер, «я представлял его себе грузным, тучным, лысым, с очками на лбу, углубленным в книги, неподвижным гелертером немецкого покроя. А увидел я необыкновенно изящного молодого человека, невысокого, стройного, худого, изысканно одетого, с лесом светло-русых волос на голове, с голубыми бархатными глазами, с тонкими, почти детски-нежными чертами лица и с особенно резко выделявшимися из-под усов на фоне чисто выбритого подбородка, красиво очерченными губами, складывавшимися в очаровательную юношескую улыбку… я все глазам своим не верил и все сомневался: да тот ли он самый?..»
Подорвало ли заключение здоровье Г. Ф. Шершеневича? Очевидно, что не улучшило, особенно психологически. Возможно, эти три месяца и стали одной из причин столь раннего его ухода из жизни.
После отсидки Шершеневич продолжил преподавание в Московском университете. Однако 28 февраля 1911 года Габриэль Феликсович покинул университет в знак протеста против политики министра народного просвещения Л. А. Кассо. Это был очередной эффектный политический жест целой группы преподавателей университета в духе Выборгского воззвания. В их числе ректор и весь президиум университета, а также такие выдающиеся ученые, как В. И. Вернадский, К. А. Тимирязев, С. А. Чаплыгин и многие другие. Эффектный, но не эффективный, поскольку политика министерства не изменилась, а студенты лишились многих замечательных преподавателей.
Последующие полтора года до конца своих дней Шершеневич был профессором Московского коммерческого института (сегодня это Российский экономический университет имени Г. В. Плеханова), который возглавлял его друг — великий русский юрист и философ, однопартиец и соратник по Государственной думе Павел Иванович Новгородцев. Именно по рекомендации Шершеневича Новгородцев пригласил в институт молодого, подающего надежды цивилиста Д. М. Генкина, который впоследствии заменит Новгородцева на посту ректора Московского коммерческого института, а чуть позже станет одним из ведущих правоведов Советского Союза.
Габриэль Феликсович постоянно вращался в кругу творческих людей — не только коллег по юридическому цеху. Он был знаком со многими деятелями искусства, культуры. Его любовь к литературе, поэзии, театру, музыке не знала границ. Серебряным веком культуры это время назвали через 20 лет. Шершеневич был достойным его представителем.
Избрание в Государственную думу и, соответственно, переезд из Казани в Санкт-Петербург расширили круг его общения: политикой в то время интересовались многие творческие люди разных профессий и взглядов. Такое обогащение уже имеющегося интеллектуального багажа в сравнительно молодом возрасте (43 года) не могло не произвести кумулятивного эффекта. В то время двери всех издательств — как юридических, так и публицистических — были для него открыты.
Сын Габриэля Феликсовича Вадим переехал к отцу в Москву, где еще в период учебы в Московском университете опубликовал первый сборник своих стихов. Габриэль Феликсович познакомил сына с Павлом Никитичем Сакулиным, Валерием Яковлевичем Брюсовым и рядом других выдающихся, известных и набирающих известность творческих людей.
Вадим Шершеневич, колеблясь между правом и поэзией, выбрал последнюю, хотя обучался в университете и юриспруденции, и филологии. Он издал огромное количество стихов, рецензий, заметок, играл в театре и т. п.
Его предчувствие раннего ухода из жизни: «И встретить смерть под 50, / Когда вся жизнь как хата с краю», наверное, не в последнюю очередь связано со смертью отца, покинувшего этот мир в 1912 году, когда ему еще не было 50 лет.
Творческие гены Габриэля Феликсовича Шершеневича, а также трагические события, постигшие как всю страну, так и семью Шершеневичей, безусловно, сказались на таланте и произведениях Вадима. Обстоятельства сложились так, что он тоже умер под 50.
Мы не знаем, писал Габриэль Феликсович стихи или нет, но мы знаем, что он любил отечественную и зарубежную литературу. Более того, понимая, какой это хрупкий предмет, он прилагал силы для обеспечения юридической защиты авторов и их текстов.
В период с 1908 года до конца своих дней Шершеневич активно занимался научной деятельностью. В это время вышли в свет написанное в тюрьме и изданное в 1908 и 1912 годах «Общее учение о праве и государстве (лекции)» и — как его логическое продолжение — «Общая теория права», опубликованная в четырех выпусках (1910–1912). Затем последовательно выходят новые издания «Учебника торгового права», «Курса торгового права», «Учебника русского гражданского права», «Вексельное право», «Социология» (1910). Всего в этот период было издано более 20 работ.
Одновременно Шершеневич принимает участие и в законотворческой деятельности в рамках соответствующих комиссий, комитетов и рабочих групп партии кадетов в Государственной думе последующих созывов. Особенно следует отметить его участие в обсуждении проекта Гражданского уложения, который должен был стать первым российским гражданским кодексом. Эту работу не удалось довести до конца, однако ее результаты впоследствии были использованы уже в советское время при принятии Гражданского кодекса РСФСР 1922 года.
Габриэль Феликсович был членом правления, товарищем председателя и председателем юридического отдела Московского общества народных университетов. Основной целью общества было устройство публичных лекций. Также он вел активную работу в Юридическом обществе при Московском университете.
Скончался Габриэль Феликсович Шершеневич 31 августа 1912 года в результате тяжелой болезни, не дожив четырех месяцев до 50-летнего юбилея.
Почти все свое состояние Шершеневич завещал Московскому и Казанскому университетам, авторские права на свои сочинения передал Московскому университету для помощи бедным студентам, на стипендии студентам завещал 10 тысяч рублей.
Свою богатейшую библиотеку оставил Московскому коммерческому институту. На часть капитала, завещанного Казанскому университету, весной 1913 года была учреждена стипендия его имени.
По поводу причины смерти и захоронения Г. Ф. Шершеневича можно встретить разные высказывания. Мы точно и определенно можем сказать, что Габриэль Феликсович похоронен на Новом Донском кладбище Москвы рядом с могилой своего друга и соратника Сергея Андреевича Муромцева.
В правовой науке Габриэль Феликсович Шершеневич прошел путь от изучения торгового права к анализу права гражданского. Стремясь включить проблемы развития частного права в более широкий контекст социокультурных процессов в России того времени, он обратился к теории права и государства, а затем и вовсе вышел за пределы чисто юридической науки: в поле его зрения попали философия права и социология.
Мы уже отмечали кумулятивный эффект расширения круга общения с российскими мыслителями и деятелями культуры в Санкт-Петербурге и Москве, который значительно увеличил интеллектуальные возможности Шершеневича. Немалую роль сыграл срок заключения в «Таганке», предоставивший Габриэлю Феликсовичу возможность в тишине одиночной камеры еще раз переосмыслить достигнутые результаты. Новые работы середины нулевых годов ХХ века демонстрируют совершенно иной уровень понимания роли права в системе социальных и культурных процессов в российском обществе.
Базируясь на глубочайшем знании права, имея опыт самого непосредственного участия в избирательном, законотворческом и уголовном процессах, Шершеневич рассматривает право с разных сторон и приходит к удивительным результатам, важным как в то время, так и сейчас.
4. Лев Иосифович Петражицкий
Лев Иосифович Петражицкий прожил удивительную, богатую непростыми событиями жизнь. Его учения, идеи, гениальные догадки надолго пережили самогó выдающегося мыслителя и продолжают свое развитие в работах его учеников и последователей в наши дни во всем мире.
Столкновения идеальных представлений о жизни с ее грубой прозой нередко заканчиваются трагически. Именно это произошло со Львом (Леоном) Петражицким, что заставляет нас по-особому взглянуть на его богатейшее творческое наследие.
Лев (Леон) Петражицкий родился 13 апреля 1867 года в селе Колонтаево Витебской губернии в польской дворянской семье. Отец, Иосиф Васильевич, работал главным управляющим поместья Бешенковичи Борисовского уезда, принадлежавшего графу Хрептовичу. Мать, Розалия Михайловна, из дворян, в девичестве Чарноцкая. Родители Леона подозревались в поддержке Польского восстания: Иосиф Васильевич несколько лет пробыл в Витебской тюрьме (1863–1865), после освобождения скончался. Петражицкий воспитывался бабушкой Жозефиной и тетками. В доме читали вслух книги на французском языке, и Леон быстро его освоил. Поскольку и дед, и отец Леона умерли, а дядья с ними не жили, мальчик вырос в женском обществе. Сверстников в его окружении тоже не было. Единственным мужчиной среди близких родственников, с которыми он общался, был старший брат. Друзьями стали птицы и домашние собаки.
После окончания Витебской гимназии (1885) Леон поступил в Киевский императорский университет Святого Владимира. В анкетах и для окружающих он уже Лев — Лев Иосифович Петражицкий.
Вслед за старшим братом Северином первоначально Петражицкий учился на медицинском факультете Киевского университета, затем перешел на юридический, но знания по медицине, как мы увидим далее, не пропали даром. Кстати, Северин Иосифович Петражицкий стал известным врачом в Киеве.
В годы учебы праву Лев перевел на русский язык «Систему римского гражданского права» Барона, и этот перевод стал своего рода учебником для многих поколений студентов-юристов.
По окончании университета Петражицкий был направлен на стажировку в Берлинский и Гейдельбергский университеты. В Германии он опубликовал две крупные работы — «Распределение дотальных плодов», развивающее учение римского права о доходах, и «Введение в науку политики права», посвященное проекту Гражданского уложения Германской империи.
В 1896 году Петражицкий защитил магистерскую диссертацию по римскому праву и начал преподавать в Киевском университете. В 1897 году Лев Иосифович стал приват-доцентом, а после защиты докторской диссертации (1898) — ординарным профессором права в Санкт-Петербургском университете, возглавив кафедру энциклопедии и философии права. Он сменил на этом посту старшего коллегу — одного из корифеев общей теории права Н. М. Коркунова, который, кроме прочего, утверждал, что «в психике человека видел глубинные основы права и власти». С 1905 по 1906 годы Петражицкий был деканом юридического факультета.
Лев Иосифович был активным участником дискуссии о правопонимании, бушевавшей среди правоведов того времени. Из многочисленных типов аргументации — самоочевидность выдвигаемых положений, практическое значение предлагаемого подхода, авторитетные мнения выдающихся ученых, этимология слова «право» и т. п. — он выбрал критику несовершенства конкурирующих теорий, хотя наличие у какой-либо теории серьезных недостатков, вообще говоря, не доказывает достоинства другой теории.
Основной пафос учения Петражицкого заключается в отрицании всех известных к тому времени определений права, как то: «веления» в виде государственных принудительных норм (этатистский позитивизм); защита и разделение прав и интересов граждан путем опять же принудительных норм, исходящих от государства (социологический позитивизм); «общая воля» участников общения, заключающих «общественный договор» (естественно-правовая теория); метафизические (иррациональные) подходы к описанию права, а также всевозможных комбинаций этих определений.
Среди тех, чьи учения он опровергает, есть и представители российского социологического направления в праве: его соратник по политической деятельности С. А. Муромцев, а также упоминавшийся ранее Н. М. Коркунов.
Лев Иосифович рискнул рассмотреть право как результат эмоционального постижения мира. Для Петражицкого правовая реальность существует только в субъективном сознании индивида, который атрибутирует права и обязанности другим, а не в какой-то объективной реальности «где-то там». В своих исследованиях он опирался на логику, юриспруденцию и психологию. К моменту начала этого отважного предприятия Лев Иосифович уже снискал себе славу незаурядного ученого-правоведа.
С юриспруденцией и логикой дела у Петражицкого обстояли как нельзя лучше. А вот что касается психологии, эта дисциплина в то время делала еще только первые шаги. По мнению известного американского философа и психолога Уильяма Джемса (1842–1910), психология была не наукой, а всего лишь «надеждой на науку». Собственно, и в наше время психология представляет собой нечто среднее между наукой и паранаукой. До сих пор нет общего мнения психологов, что же представляет объект этой дисциплины — тело или душа. Она сочетает в себе как естественнонаучное начало (физиология, медицина), так и гуманитарное, порой граничащее с эзотерическими исканиями.
На рубеже XIX–XX веков уже существовали работы И. М. Сеченова, И. П. Павлова и В. М. Бехтерева по физиологии высшей нервной деятельности, а также работы З. Фрейда. Но это были только наброски будущей дисциплины. Это никак не смутило Льва Иосифовича. В стиле древнегреческих софистов он решил ввиду отсутствия психологии как науки соорудить ее самому, так сказать «из ума», по-видимому, на основе доминировавших тогда методов наблюдения и самонаблюдения. Так появилась «эмоциональная психология».
«Эмоциональная психология» Петражицкого, адаптированная им к нуждам философии права, не вошла в золотой фонд психологии как дисциплины. Однако если Лев Иосифович и не решил глобальных проблем психологии, он сумел поставить весьма важные и актуальные вопросы относительно формулирования аксиом права. А правильная постановка вопроса — это уже половина решения задачи.
Теория Льва Иосифовича прекрасно объясняет основной парадокс правовой жизни: почему, не зная точного содержания правовых норм, текстов законов, люди поступают согласно этим нормам. И почему в определенных случаях люди считают своей обязанностью поступать сугубо вопреки существующим законам (например, революционеры или идейные воры в законе).
По убеждению Петражицкого, право не предполагает необходимости существования ни каких-либо мер принуждения со стороны государства, ни наличия законодательства. Государство — это всего лишь группа лиц, которым мы приписываем право заботиться об общем благе, и поэтому чувствуем себя обязанными подчиняться их велениям. А законы суть лишь нормативные факты, которые дают нам знание о том, что государство считает правом.
Согласно Петражицкому, видеть в праве инструмент достижения каких-либо целей в корне неверно. Право регулирует поведение людей, а оно зачастую расходится с логикой. «Если произвести научный психологический диагноз мотиваций, лежащих в основании тысяч совершаемых нами ежедневно телодвижений… то окажется, что сотням случаев предметной мотивации соответствуют единичные случаи мотивации целевой». Он объявляет право исключительно психическим явлением. Все остальное, что обычно включается в понятие права (нормы, отношения, властное принуждение), непосредственно правом не является; это лишь нормативные факты, вызывающие специфическую реакцию в психике людей.
Поведение людей определяется их психикой, которую Петражицкий сводит к эмоциям. Он определил эмоцию вполне физиологически — как специфический нерасторжимый процесс возбуждения-торможения в человеческом организме, возникающий при взаимодействии людей по поводу духовных и материальных благ.
Эмоции делятся им на два класса: эстетические и этические. Эстетические эмоции связаны не только с восприятием произведений искусства, но и с укоренившимся в человеке набором обычаев, например с правилами хорошего тона, оценкой тех или иных поступков по принципу «красивый, благородный поступок — некрасивый, подлый поступок» и т. д.
В свою очередь, этические эмоции отличаются своеобразным мистическо-авторитетным характером и противостоят эмоциональным склонностям человека, физиологическим влечениям и т. п. Это «импульсы с высшим ореолом и авторитетом, исходящие как бы из неведомого, отличного от нашего обыденного и таинственного источника». Наряду с нашим «я» имеется налицо еще какое-то другое существо, противостоящее нашему «я» и понукающее его к известному поведению, какой-то таинственный голос обращается к нам, говорит нам. «Сюда, например, относится слово „со-весть“ — „со-ведать“, указывающее на наличие другого существа». Так что, отвечая на извечный русский вопрос: «Как судить вас будем, мужики, по закону аль по совести?». те дружно отвечали: «По совести», справедливо полагая, что закон с его неумолимой определенностью будет к ним менее благосклонен, чем сакраментальный «таинственный голос».
В итоге Петражицкий разделил право на две части — позитивное (сфера действия исключительно в распорядительной сфере государства) и интуитивное (выполнение человеком обязательств по отношению к другому человеку, возникших вследствие двусторонней эмоции и не зафиксированных ни в одной норме). Совместное действие этих двух «прав» возможно, например, в семье.
На основе этой классификации права он попытался ответить на вопрос, почему люди живут в соответствии с законами, порой не подозревая об их существовании. Оказывается, потому, что интуитивное право стремится превратиться в позитивное. «Этим объясняется отчасти инстинктивное, отчасти сознательное, но повсеместно замечаемое стремление людей к выработке, признанию и уважению так называемого позитивного права, права, определяемого по однообразным для всех внешне распознаваемым признакам».
При такой трактовке права его границы раздвигаются практически до бесконечности. Наряду с официальным правом, посредством которого государство влияет на эмоциональную сферу в нужном ему направлении, есть еще неофициальное, проявляющееся во всех сферах жизнедеятельности, где возникают так называемые императивно-атрибутивные переживания, т. е. переживания, соотнесенные с конкретным лицом. Получается, что в каждой обособленной группе людей формируется свое право наряду с официальным.
В качестве примера неофициального права Петражицкий приводит «детское право», складывающееся в психике детей; «разбойное право», складывающееся в психике разбойников, да и договор с дьяволом — тоже пример неофициального права.
Официальное право представляет собой «совершенно микроскопическую величину» по сравнению с тем необъятным множеством жизненных ситуаций, которые регулируются интуитивным правом. Лев Иосифович приписывает интуитивному праву как явлению весьма подвижному, живому, гибко реагирующему на запросы времени, все более возрастающую роль в жизни общества. Само собой, официальное право должно вобрать в себя прогрессивные положения интуитивного права, прежде всего аксиомы интуитивного порядка, выраженные в понятии «справедливость».
Можно представить, с каким ужасом воспринимали теорию Петражицкого нормативисты, стремившиеся так обкорнать объект своего исследования, чтобы его можно было подвергнуть чуть ли не математически строгому анализу. Наш герой раздвинул границы права почти до бесконечности, что, по мнению его оппонентов, ведет к негативному воздействию на отношение к закону, на состояние законности и правопорядка, подпитывает правовой нигилизм.
Социологи упрекали Петражицкого в правовом индивидуализме, отрицании социальной природы права и говорили о необходимости дополнения психологического анализа права исследованием других аспектов общественной жизни.
В то же время заслуги Петражицкого, особенно в области критики иных подходов к определению аксиом права, признавались всеми его оппонентами. Психологическая теория права была признана, несмотря на ее недостатки, ценным открытием в области исследования правосознания, которое тогда не было изучено.
В общественной мысли России идеи выдающегося русского юриста нашли широкий отклик, так как отрицательное отношение к праву в российском обществе было традиционно.
Власти Российской империи относились к психологическим теориям права индифферентно, поскольку никакой угрозы самодержавию они не несли. А вот марксистско-ленинская теория права в течение некоторого периода после Октябрьской революции 1917 года базировалась на идеях психологической школы права, находя в ней опору учению Маркса о классовом сознании. Затем стал доминировать этатистский позитивизм, где развивалось командное видение права как веления государства, что совпадало с точкой зрения Ленина на право как на орудие классового господства.
После смерти Петражицкого в 1931 году психологическая теория права была забыта, поскольку его работы не были переведены на иностранные языки. Они были опубликованы в США только в 1955 году. И сразу же его идеи получили развитие в рамках таких направлений юриспруденции и социологии права, как американский и скандинавский правовой реализм, «движение свободного права» и др. Основные принципы этих теорий — умаление роли официального права, правовой плюрализм, отрицание объективного характера права, призыв изучать психологию людей как основной источник правового поведения.
Однако величие Льва Иосифовича Петражицкого заключается не только и не столько в этой оригинальной теории. Его величие обусловлено, как мы отмечали выше, теми вопросами, которые он поднял в своих работах. Значительная часть обозначенных им проблем продолжает быть актуальной и по сей день.
Во-первых, он один из первых, если не первый, указал на то, что искать аксиомы права в рамках только юриспруденции и философии невозможно — необходим межпредметный подход. В этом случае речь идет о юриспруденции, логике и психологии. И не вина Петражицкого, что в его время такие мощные дисциплины, как культурология, теория деятельности, еще не возникли. Да и исторического материала, к которому Лев Иосифович активно обращался в своей работе, еще было недостаточно.
Во-вторых, огромную ценность представляют его наработки в сфере политики права. Под ней он понимал план постепенных государственно-правовых реформ как в законодательной, так и правоприменительной сферах, развитие правосознания граждан на основе, как сейчас принято говорить, программного подхода к системной разработке научных и методических проблем. Исходя из своей психоюридической теории, Л. И. Петражицкий отводил важную роль правовому просвещению и воспитанию как отдельной сфере в системе деятельности права. Это в-третьих. «Родители и воспитатели должны вообще обращать серьезнейшее внимание на развитие в детях сильной и живой правовой психологии… Притом важно развитие, так сказать, обеих сторон права, внушение прав других и их святости, сильного уважения к ним, но точно так же и собственных воспитываемых прав и уважения к ним».
Свои идеи Петражицкий стремился донести до студентов и молодых ученых. Широкую известность получил студенческий кружок Петражицкого, который он вел наряду с преподавательской и научной деятельностью в 1905–1917 годах. Этот кружок то запрещали, то разрешали. В отдельные моменты численность его слушателей достигала 1000 человек. Среди участников этого кружка было немало молодых ученых, впоследствии получивших мировую известность, например П. А. Сорокин, Г. Д. Гурвич, Н. С. Тимашев. Были среди них и будущие политики, например глава Временного правительства А. Ф. Керенский, а также будущие правоведы-марксисты — М. А. Рейснер, Я. М. Магазинер и др.
Лев Иосифович стоял у истоков партии кадетов и до 1915 года входил в центральный комитет этой партии.
Избранный депутатом первой Государственной думы, он активно участвовал в законопроектной деятельности, был членом редакционной комиссии, а также комиссии по гражданскому равенству. В своем выступлении на заседании Думы 26 мая 1906 года он произнес речь, если можно так сказать, о пользе позитивизма, которая сводилась к следующим тезисам: 1) позитивизм должен порождать в сознании людей обязанность поступать в соответствии с признанными правилами поведения; 2) позитивистская теория должна оберегать эти правила поведения; 3) позитивистское право должно определять и защищать человека, его права, помыслы, чаяния, интересы.
С другой стороны, это выступление Льва Иосифовича можно считать ответом тем исследователям, которые неоправданно относили его к представителям неокантианского течения в философии права: уж очень его «внутренний голос» похож на «нравственный закон внутри нас» Канта. Однако происхождение этих «внутренних сущностей» прямо противоположно.
Как и все члены партии кадетов, Петражицкий после разгона первой Думы подписал Выборгское воззвание, за что был осужден и в 1908 году отбывал наказание (три месяца) в тюрьме Петропавловской крепости, а также, как и все подписанты воззвания, был поражен в политических правах.
В мае 1909 года Лев Иосифович женился на Марии Карловне Калиш, «происходившей из старинного польского рода. Мария была владелицей юридического книжного магазина на Невском проспекте, 50; она знала Леона давно как посетителя книжного магазина и присутствовала на защите его докторской диссертации». Мария Карловна была с супругом до последних дней.
В апреле 1917 года Лев Иосифович был назначен Временным правительством сенатором Первого департамента Сената. Как писал со скрытой иронией А. Ф. Керенский в мемуарах «Россия на историческом повороте», Петражицкий «не раз навещал меня и предлагал осуществить немало полезных начинаний в области законов и политики для улучшения социальных отношений. Увы, в условиях 1917 г. следовать его отличным советам было едва ли возможно».
Лев Иосифович не принял задачи и методы большевистской власти и в 1918 году уехал из советской России. В 1921 году Л. И. Петражицкий решил стать гражданином воссозданной Польши. После переезда в Варшаву он занимался преимущественно социологией и возглавлял одноименную кафедру, на которой работал до 1931 года.
Как мы говорили выше, Петражицкий родился в семье польских аристократов. И хотя за всю жизнь Лев Иосифович не смог избавиться от сильного польского акцента, он был человеком русской культуры и писал свои труды на русском языке. На польский язык он перевел их, уже находясь в Польше. Как впоследствии отмечал Керенский в упомянутых выше мемуарах, «Петражицкий был из тех поляков, которые впоследствии стали так непопулярны в Польше Пилсудского из-за своей убежденности в том, что отношения между народами России и Польши должны строиться не на политических, а на братских основах. Таких, как они, высоко ценивших русскую культуру и русские социальные идеи, в Польше не любили».
Может, неслучайно в одной из своих последних работ, к сожалению, незаконченной «О комплементарных культурных течениях и закономерностях развития торговли», совсем недавно переведенной на русский язык и вышедшей в России в 2020 году, он обращается к теме взаимодействия культур, находящихся на разных уровнях развития.
Нимало не стесняясь своего статуса неофита, теперь уже в экономике и культурологи, Лев Иосифович исследует, как появление пусть и незначительного числа представителей иной культуры, более оспособленной в той или иной сфере деятельности (конкретно в торговле, которую он относит к психоюридическому аспекту экономики), может послужить «фактором развития благосостояния нации и экономического прогресса и связанного с ним культурного прогресса».
Любопытно и его определение культуры: «…наличие определенных элементов и свойств психики (эмоционального и интеллектуального), которые человеческий род не получил от природы (не унаследовал от более примитивных предков), но которые были приобретены постепенно в течение долгосрочного процесса, названного культурой».
В качестве одного из примеров он приводит историю, когда изгнание сефардов (евреев) из Испании в XVI–XVII веках существенно снизило торговый потенциал этой страны, в то время как экономический оборот Голландии, куда они в основном мигрировали, существенно возрос. Думал ли он про себя и таких, как он, уехавших из России? Скорее всего.
Однако польские интеллектуалы отнюдь не видели в ученом с мировым именем представителя комплементарной (дополняющей, развивающей) культуры. Для них он оставался чужаком, «москалем», к тому же с какими-то заумными идеями. Во время одного из приступов депрессии 15 мая 1931 года Лев Иосифович Петражицкий покончил с собой. Похоронен на Повонзковском кладбище в Варшаве.
5. Павел Иванович Новгородцев
Павел Иванович Новгородцев (1866–1924) был ярым оппонентом описанных выше позитивистских течений, поскольку принадлежал к метафизическому (иррациональному) направлению юридической науки. Признанный теоретик неолиберализма, родоначальник концепции возрожденного естественного права, Новгородцев был последователем правового учения философа-идеалиста В. С. Соловьёва. Шершеневич не без сарказма отмечал, что под метафизикой «следует понимать познание мира действительности за пределами явлений, достигаемое посредством возвышающегося над опытом умозрения. Возражение против метафизики не может быть основано на отрицании существования абсолютного, потому что такое утверждение было бы само метафизично. Но, допустив абсолютное, мы можем и должны, на основании условий познания, отвергнуть его познаваемость».
Однако правовая концепция Павла Ивановича заключалась не в познании происхождения и сущности права, а в возможности нравственного суда над ним.
П. И. Новгородцев оправдывал идеализм в качестве исходного пункта всех моральных определений и абсолютизм в виде неизменной формы и сущности моральных предписаний. Он утверждал, что необходимо изучать не условия правообразования, а проблемы самостоятельного значения нравственной оценки правовых явлений.
Новгородцев обосновывал свою концепцию права с позиций неокантианства. Он отрицал, что законы развития общества сильнее воли отдельного человека, и его жизнь протекает вместе с общим потоком истории, а сам человек не всегда даже осознает реальные мотивы своих поступков. Рационалистическое учение Гегеля, социология О. Конта, экономический детерминизм К. Маркса и примат физиологии над духовным З. Фрейда были ему глубоко чужды. Новгородцев считал, что сознание отдельной личности существует в пространстве человеческой мысли и духовной жизни и подчиняется именно их законам. В каждом человеке заложен основанный на его представлении и о добре, и о зле идеал, к которому он стремится. Анализировать этот идеал на основе исторических причинно-следственных связей или законов социологии, предполагающих детерминированность человеческих поступков, — глубокое заблуждение. Он утверждал, что в рационализме «нет жизни, он несет нравственную смерть, но, к счастью, в нем нет и истины».
Павел Иванович основал теорию возрождения естественного права, известную также как нормативно-этическая теория, и утверждал, что идея естественного права успешно отразила нападки со стороны исторической школы права. «У нас в России идея естественного права была позабыта с начала XIX века, и пробуждение ее в начале XX столетия соответствовало, как казалось, назревающей у нас революционной ситуации, подобно тому, как английская и французская естественно-правовые идеи XVII–XVIII веков соответствовали революционной ситуации этих стран в названную эпоху».
Тем самым Новгородцев стал создателем целой научной школы. Его учениками были Н. Н. Алексеев, Б. П. Вышеславцев, И. А. Ильин, С. Л. Франк, А. С. Ященко и др.
Новгородцев родился 16 февраля 1866 года в г. Бахмут Екатеринославской губернии (ныне г. Артемовск Донецкой Народной Республики) в купеческой семье. В Екатеринославле Павел окончил гимназию с золотой медалью и отправился для последующего обучения в Москву.
В 1884 году он поступил в Московский университет на физико-математический факультет, однако через год перевелся на юридический, который окончил в 1888 году, и был оставлен в университете для получения профессорского звания.
Новгородцев ″провел свои студенческие годы как раз в эпоху перелома общественных настроений. Старое народничество, которое закончилось покушением 1 марта, это наивное народничество, принимало другие формы, на сцену выступали наши будущие эсеры.
С другой стороны, появились наши будущие марксисты и социал-демократы. Казалось, нет места другим течениям, монополизировавшим всю общественную мысль. Но русский либерализм, однако, нашел в лице Павла Ивановича своего талантливого выразителя и основоположника″. При этом он предложил собственную версию либерального учения, во многом отрицавшую концепцию классического либерализма.
Как и многие талантливые молодые ученые-юристы того времени, он стажировался в Германии и во Франции.
Однако «низкопоклонством перед Западом» Новгородцев не страдал и даже высказывался в том духе, что немецкие ученые берут не столько умом и талантом, сколько усидчивостью. «Многие здешние крупные имена… кажутся мне не стоящими пальца наших Муромцева и Ковалевского». В общем, русские моцарты против немецких сальери. Вполне в русской традиции представлять труд проклятьем и наказанием, в отличие, например, от понимания немецкими протестантами труда как средства общения с Богом.
В 1897 году Новгородцев защитил магистерскую диссертацию «Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба: опыт развития основ школы Савиньи в их последовательном развитии». Через пять лет, в 1902 году, он защитил докторскую — «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве». Павел Иванович работал на кафедре энциклопедии права и истории философии права Московского университета, преподавал в университете и на Высших женских курсах.
По прошествии многих лет И. А. Ильин вспоминал: ″Мы, начинающие студенты, слушали его по-особенному, многого не понимая, напряженно ловя каждое слово, напряженно внимая: он говорил о главном; не о фактах и не о средствах, отвлеченно, но о живом; он говорил о целях жизни и, прежде всего, о праве ученого исследовать и обосновывать эти цели. Вокруг него, его трудов, докладов и лекций шла полемика, идейная борьба, проникавшая даже в газеты; с ним соглашались, ему возражали; раздраженно выступали «материалисты», энергично смыкали свои ряды «философы». Слагалось идейное бродило, закладывались основы духовного понимания жизни, общественности и политики.
Его семинарий был многолюдный, оживленный, со страстными встречами марксистов, народников, идеалистов и с атмосферой общего доверия к истинному, уравновешенному, внутренне горящему и внешне сдержанному руководителю. Я помню ту бурю приветствия, которою мы встретили его, вернувшегося из Петербурга после защиты докторской диссертации, его взволнованное, побледневшее лицо, его дрогнувший в словах благодарности голос…″
П. И. Новгородцев принял самое активное участие в революции 1905 года. В 1903–1904 годы он участвовал в создании Союза освобождения, а в 1905-м вступил в Конституционно-демократическую партию. В 1906 году Новгородцев был избран членом ее центрального комитета, участвовал в разработке программы партии, был лектором, агитировавшим в пользу кадетов в Москве. В 1906 году был избран депутатом в Государственную думу от Екатеринославской губернии.
В Государственной думе Новгородцев работал с такими видными юристами-политиками, как С. А. Муромцев, Г. Ф. Шершеневич, Л. И. Петражицкий, М. М. Винавер. Подобно многим своим коллегам, составлявшим сравнительно немногочисленное работоспособное ядро Думы, П. И. Новгородцев входил сразу в несколько комиссий: о неприкосновенности личности, редакционную и о гражданском равноправии. Впоследствии Павел Иванович вспоминал: «Трудность заключалась не столько в установлении новых положений, сколько в необходимости вводить их в состав старого Свода законов, в котором многие части представлялись несовершенными и, однако, не могли быть изменены все сразу. Когда мы устанавливали новые начала, вытекавшие из общих требований правового государства, мы тотчас же обнаруживали, что эти начала клином врезаются в наши старые законы, построенные на совершенно иных началах. Нам приходилось строить на почве, которая сплошь загромождена старыми… корнями».
После разгона первой Государственной думы он подписал Выборгское воззвание, за что получил тюремный срок (провел три месяца в тюрьме) и запрет заниматься политической деятельностью.
В 1907 году Новгородцев вернулся в Московский университет, из которого был изгнан за подписание Выборгского воззвания, и читал лекции в должности приват-доцента.
В начале 1907 года российскими предпринимателями был создан Московский коммерческий институт. Власти поддержали создание такого высшего учебного заведения для распространения экономического, коммерческого и юридического образования. Почетным председателем попечительского совета института был избран С. Ю. Витте, Новгородцев был назначен первым директором. Павел Иванович возглавлял институт до 1917 года. Впоследствии институт был национализирован, с 1919 года его возглавлял ученик Новгородцева и Шершеневича Дмитрий Михайлович Генкин. Сейчас вуз называется Российский экономический университет имени Г. В. Плеханова.
Научное наследие Новгородцева тесно связано с теорией возрождения естественного права.
«Мысль человеческая имеет это свойство жить не только в настоящем, но и в будущем, переносить в него свои идеалы и стремления, и в этом смысле естественно-правовые построения являются неотъемлемым свойством нашего духа и свидетельством его высшего призвания. Общество, которое перестало бы создавать идеальные построения, было бы мертвым обществом; эти построения каждый раз показывают, что в нем есть дух жив, есть движение нравственного чувства и сознания».
Эти «идеальные построения», как правило, принимают форму социальных утопий, которые содержат в себе непримиримое противоречие. Для того чтобы идеальная организация общества смогла существовать, необходимо придать ей правовую форму. Однако юридическая формализация утопии невозможна хотя бы потому, что последняя содержит в себе такое количество необоснованных допущений и произвольных аксиом, что первые же попытки переложить их на юридический язык приводят к глубокому разочарованию, и общественная мысль неизбежно начинает искать новые идеалы.
Павел Иванович был убежден в первичности правосознания по отношению к государству и законодательству. Причем законодательство по определению несовершенно. Стремясь защитить свободу личности, оно вынуждено эту свободу ущемлять. Законодательство — лишь некоторое приближение к праву, «квазиправо» или «недоправо».
В природе, отмечал Новгородцев, не существует окончательных решений. Невозможно преодолеть все социальные противоречия, и реальное устройство общества есть результат компромисса. «И подобно тому как постепенно человек свыкается с тем, что видимый им физический горизонт есть не более как иллюзия, что за этим мнимым пределом простирается бесконечность, так должен свыкнуться он и с тем, что такой же иллюзией является и мыслимый им моральный горизонт и что за этим кажущимся пределом исканий лежит бесконечность усилий и действий».
Но есть ли в этом изменчивом мире хоть что-то неизменное, за что человек должен всегда держаться? По мнению Павла Ивановича, краеугольным камнем человеческого идеала должна быть ценность человеческой личности. Любая правовая или политическая система должна строиться на базе защиты прав и свобод человека в той мере, в какой это соответствует современному общественному идеалу. Наиболее подходящей формой такой правовой системы является правовое государство.
Коренное противоречие современных ему либеральных утопических воззрений на идеальное государство Новгородцев видел в невозможности гармоничного сочетания равенства и свободы, в то время как европейская мысль была уверена в возможности демократической процедуры, которая позволила бы выявить народную волю, т. е. в действительности волю каждого гражданина. Вместе с тем ни одна правовая процедура, включая всеобщие и равноправные выборы, неспособна эту самую народную волю выявить.
Население в массе своей политически индифферентно, пассивно, не имеет никаких устойчивых убеждений. Общество может смутно угадывать некий идеал, но не может выразить его:
«Лишь небольшая часть взглядов, которыми располагает средний человек, когда он идет подавать свой голос, выработана им самим; достаточно сделать опыт ознакомления с выражением общественного мнения, чтобы убедиться, как однообразны мнения во всех классах народа, как мало в идеях каждого индивидуального и самостоятельно выработанного и как мало прочности и существенного содержания в политических и социальных воззрениях девятнадцати человек из двадцати».
На самом деле «воля народа» определяется точкой зрения небольшой, но активной части общества, способной навязать ее большинству. Это прежде всего власть, общественные объединения, в основном партии, средства массовой информации, активно влияющие на общественное мнение. «Каждый из органов, претендующих на выражение общественного мнения — и на это следует обратить особенное внимание, — всегда, если разобрать вопрос по существу, исходит не из того, каково есть общественное мнение, а из того, каким оно должно быть. Говоря от имени народа или общества, всегда мысленно построят эти понятия, причем основаниями для этого построения являются, с одной стороны, известные принципы и цели, а с другой стороны, предположение о том сочувствии, которое эти принципы и цели могут встретить в общественных кругах». Здесь стоит вспомнить слова Экзюпери «мы в ответе за тех, кого приручили». Поэтому государство не может ограничиваться лишь констатацией прав и свобод гражданина, если они не обеспечены политически и материально, ибо не может быть речи о правовом равноправии, когда для многих стоит вопрос об элементарном физическом выживании.
Только тогда, когда правительство исполняет свои социальные функции, общественный строй может гарантировать свободу каждому в подлинном понимании этого слова.
Иногда ради этого можно даже пожертвовать другими важными правами — например, неотъемлемым правом на частную собственность, если она в сложившихся обстоятельствах мешает утверждению свободы личности. «Ревнители старой догмы, исходившие из принципа священной и неприкосновенной собственности, нашли бы и в этой постановке вопроса извращение идеи права. Но правосознание нашего времени выше права собственности ставит право человеческой личности и, во имя этого права, во имя человеческого достоинства, во имя свободы, устраняет идею неотчуждаемой собственности, заменяя ее принципом публично-правового регулирования приобретенных прав с необходимым вознаграждением их обладателей в случае отчуждения».
Во время Первой мировой войны Новгородцев активно участвовал в общественной деятельности, занимая должность товарища председателя экономического совета при Главном комитете Всероссийского союза городов. В 1916 году он стал московским уполномоченным Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обеспечению топливом. Обычно на эту должность назначали губернаторов, и только в Москве эту службу возглавил профессор права, который справился с этой обязанностью весьма успешно: в Москве никогда не было проблем с дровами, не то что в Петрограде. В итоге вместо председателя дровяной секции Петрограда, министра внутренних дел Протопопова, был назначен Новгородцев, который раз в месяц приезжал в Петроград на заседания. «Вместо анекдотов о дворцовой жизни и сплетен мы вдруг услышали веское, разумное слово профессора Новгородцева. Протопопов ничего не знал, что касалось топлива. Этот был в полном курсе дела. П. И. Новгородцев вместе с талантом ученого обладал и волевыми качествами, и практической жилкой».
После Февральской революции П. И. Новгородцев неоднократно получал приглашения войти в состав Временного правительства, но всякий раз решительно отказывался, поскольку не одобрял альянс кадетов с социалистами и еще в августе 1917 года призывал решительно покончить с большевистской революцией. «В эти тягостные, постыдные месяцы семнадцатого года он был весь — зоркость, тревога, отвращение. Он один из первых понял обреченность этого безволия, этой сентиментальности, этого сочетания интернационального авантюризма с исторической мечтательностью», — писал ученик Новгородцева Иван Александрович Ильин. В августе 1917 года П. И. Новгородцев участвовал в работе Государственного совещания. Некоторое время спустя он был избран депутатом Учредительного собрания.
Естественно, что для Павла Ивановича, убежденного противника каких-либо попыток практической реализации утопических идей, приход большевиков к власти стал катастрофой.
Находясь уже в эмиграции и анализируя причины поражения Февральской революции, Павел Иванович с горечью отмечал: «Нередко думают, что провозглашение всяких свобод и всеобщего избирательного права имеет само по себе некоторую чудесную силу направлять жизнь на новые пути. На самом деле то, что в таких случаях водворяется в жизни, обычно оказывается не демократией, а, смотря по обороту событий, или олигархией, или анархией, причем в случае наступления анархии ближайшим этапом политического развития бывают самые сильные, суровые формы демагогического деспотизма».
Активная антибольшевистская позиция Новгородцева едва не привела к его аресту. 19 мая 1918 года у него в квартире прошел обыск и была оставлена засада. В тот день Павел Иванович не вернулся домой, и это позволило ему избежать ареста.
Тем не менее в Москве он оставался до осени того же года и продолжал свою «контрреволюционную деятельность», в основном просветительского толка, пока не перебрался в расположение армии Деникина.
Павел Иванович выступал сторонником военной антибольшевистской диктатуры, которая могла бы обеспечить единство всех сил, способных оказывать сопротивление большевизму. «Анархический большевизм, погубивший русскую государственность, поставил перед нами задачи более элементарного свойства, задачи сверхпартийного национального характера, и прежде всего основную задачу — восстановление русской государственности», — утверждал он.
В ноябре 1920 года Новгородцев эвакуировался из Крыма вместе с частями Русской армии и сочувствующим ей гражданским населением. После эвакуации Павел Иванович осел в Чехословакии. В 1920 году при содействии властей основал в Праге Русский юридический факультет, где продолжил свою деятельность профессора русского права и где студентам, оказавшимся в эмиграции, была предоставлена возможность закончить образование.
В последние годы своей жизни Новгородцев обратился к религии. Окончательно утратив веру в европейский здравый смысл, он выступил как православный мыслитель и славянофил: «Когда первые славянофилы, непосредственно чувствуя истину русской идеи, выступили против односторонности западного идеала, они не могли предвидеть, что близко то время, когда на Западе с полной ясностью обнаружится непрочность утопии обустройства сообразно разуму и осуществления рая на земле. Теперь этот крах западного идеала, являющийся одновременно и крахом всех основ западноевропейской культуры, есть факт, и этот факт, как я отметил уже выше, составляет в связи с углублением и одухотворением славянофильства новый и в высшей степени важный момент в утверждении русской идеи». Собственно, еще в 1890 году, находясь на стажировке в Германии, Новгородцев писал о симпатиях к славянофилам, а пороки западной цивилизации связывал с господствующим католицизмом и буржуазным государством.
Скончался Павел Иванович Новгородцев в Праге в апреле 1924 года, похоронен на Ольшанском кладбище в Праге.
