Эпилог

Пытаясь осмыслить причины падения самодержавия, великий князь Александр Михайлович писал: «Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или же юношей бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и др. общественных деятелей, живших щедротами Империи. Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах». Обиду представителя двора на ту часть общества, которая привержена европейской культуре, порожденная самим же самодержавием, понять можно. Но согласиться с таким объяснительным принципом нельзя.

Не мог Николай Александрович Романов договориться с народом в силу практического отсутствия механизма удовлетворения нужд рабочих и крестьян, а именно системы управления, которая полностью распалась к началу 1917 года. Именно этим обстоятельством была вызвана подрывная деятельность перечисленных представителей общества, пытавшихся в меру своего понимания и возможностей хоть как-то привести систему управления в соответствие с ее объектом. Процесс этого распада был продолжительным, и его, вообще говоря, можно было остановить.

То, что создать революционную ситуацию может исключительно власть, — общее место в политологических исследованиях. В настоящих очерках мы попытались изложить историю перехода российского социума в возбужденное состояние и причины, по которым государственная система оказалась неспособной эволюционировать так, чтобы соответствовать новым социальным реалиям.

Все началось с отмены крепостного права, которое было ответом на морально-политический императив со стороны общества, а не на экономические или управленческие проблемы, которые были не так уж велики. В результате исчез низовой уровень управления — вотчинная власть помещиков. Последние не только жили за счет крестьян, но и исполняли судебные, правоохранительные и фискальные функции. Они также осуществляли социальный контроль над крестьянами, главной целью которого было удержание основной массы производителей от разорения и гибели, создание механизма выживания. Самое главное — это был основной канал связи системы самодержавного госуправления с большинством населения — крестьянами.

Отцы Великих реформ видели эту проблему и предложили заменить вотчинную власть помещика системой крестьянского сословного самоуправления, которая устроила бы и крестьян, и государство. Эта система была призвана, кроме выполнения фискальных функций, во-первых, защитить крестьянство от бывших крепостников, во-вторых, подготовить его к участию во всесословных органах местного самоуправления. Для управления органами крестьянского самоуправления была создана система правительственно-дворянского надзора — мировые посредники, их уездные и губернские съезды.

Базовым механизмом взаимодействия верховной власти с подведомственным населением стала система земского самоуправления на губернском и уездном уровнях. Однако органы самоуправления оказались явлением, абсолютно инородным самодержавию.

«Каждое учреждение хорошо в строе, ему соответствующем, и непригодно в строе, ему не отвечающем. В конституционном государстве земства могут быть превосходным средством управления: там они составляют одно звено в цепи, скованной из одного металла…В свою очередь, центральные представительные учреждения будут всегда чутко прислушиваться к желаниям органов местных. Совершенно в ином положении стоит и всегда будет стоять земство в государстве самодержавном. Здесь по своему строю такие учреждения, как земства, резко отличаются от всего, что кругом них и что выше их; здесь они олицетворяют иное начало, а отсюда бесконечные недоразумения, предупреждения, пресечения, пререкания, столкновения, исключения и репрессивные меры и т. д. Правительство (бюрократия) не доверяет земству, земство — правительству. Земство весьма естественно желает оказать влияние на деятельность законодательную, которая так тесно связана с деятельностью местной. Правительство видит в этом поползновение на свои прерогативы. Правительство желает осуществить на местах то или другое мероприятие, земство усматривает посягательство на свои права, на свою самостоятельность. Правительство видит предвзятую мысль и отказывает. Правительство дает распоряжение, земства становятся ему в оппозицию (скрытую или открытую)… Результатом этих мер являются недоразумения, пререкания, внушения, упадок земской деятельности и параллельно с тем — оппозиция земств правительству и настойчивые требования конституции в серьезные для правительства минуты». Типичный когнитивный диссонанс между властью и обществом, между различными уровнями системы управления.

Ущербность созданного механизма взаимосвязи самодержавия с подведомственным населением была осознана М. Т. Лорис-Меликовым и другими консервативными бюрократами, которые предложили весьма робкую реформу системы управления, предполагавшую привлечение представителей земств в государственные законосовещательные органы. Однако эта идея встретила ожесточенное сопротивление со стороны бюрократов-ретроградов, считавших Великие реформы ошибкой, приведшей к возникновению революционных, в том числе террористических, организаций.

8 марта 1881 года новый император Александр III отказался проводить предложенные реформы и провозгласил незыблемость самодержавия, а значит и присущей ему системы управления.

Права земств были существенно урезаны, а крестьян попытались вернуть в подчинение дворянству, заменив мировых посредников земскими участковыми начальниками, назначавшимися исключительно из лиц с родословной. Всякая самостийная инициатива если не преследовалась, то не поощрялась.

В условиях, когда вотчинная власть помещиков уничтожена, а самоуправление всячески подавлялось, взаимосвязь органов государственного управления империей с социумом была фактически разорвана. Идея Победоносцева о прямом общении самодержца с народом на языке православия в обход бюрократических институтов, общественных структур и прессы была с самого начала обречена на провал. В итоге общество и система управления стали расходиться, как в море корабли. Император пребывал в уверенности, что народ и армия за него, в то время как социальная динамика развивалась естественным, отнюдь не предначертанным самодержцем путем.

Репрессии по отношению к инакомыслию, преследование старообрядцев, инаковерующих, особенно евреев, косность в решении женского вопроса и прочие прелести реакции привели к тому, что значительная часть общества в описываемый период была настроена против самодержавия. Либеральные и революционные деятели сыграли в сложившихся обстоятельствах роль своеобразного будильника, а точнее, источника острого синдрома относительной депривации в российском социуме.

Сословная структура общества стала постепенно размываться. Несмотря на усилия Александра III по восстановлению могущества дворян, они стали быстро разоряться, им на смену стали приходить частные землевладельцы. Родовитость заменялась деловитостью. Большая часть помещиков, не сумевших приспособить свои хозяйства к новым условиям, пополняла ряды мелких чиновников и интеллигенции. По всей России стоял стук топоров, рубивших вишневые сады. Дворянское звание быстро теряло былой престиж, количество желающих выслужить дворянство резко уменьшилось.

Как отмечал известный предприниматель В. П. Рябушинский: «На моей памяти купеческое самосознание очень повысилось — дворянства почти никто не домогался, говорили: лучше быть первым среди купцов, чем последним между дворян». Дошло до того, что московские купцы отказались во время коронации Николая II в 1895 году стоять на церемонии во второй по порядку, как тогда говорили, зале после дворян, и протокол был изменен — дворяне и купцы оказались в одной зале друг против друга. К началу XX столетия покровительство искусству — всегда и повсюду отличительная черта ведущего класса — стало чуть ли не прерогативой московских купцов.

Городское население за счет притока в город крестьян постепенно увеличивалось. К концу XIX века население среднестатистического русского города достигло 25 тысяч. Как утверждают социологи, чем крупнее город и чем выше в нем плотность населения, тем больше имеется оснований для трансформации социальных отношений от общинных к общественным, а крестьянской культуры — в городскую. Происходит замещение архаичного крестьянского мировоззрения уже не раз упоминавшейся идеологией мещанства или, в более привычной терминологии, буржуазной идеологией, противостоящей принципам самодержавия.

Только крестьяне и духовенство — носители архаической культуры — оставались изолированными от этих социальных процессов, и в этом состояла одна из причин их склонности к традиционализму и консерватизму. Власть видела в крестьянах социальную базу самодержавия, именно к «народной мудрости» этого сословия, составлявшего более 80 % населения, и апеллировал Победоносцев. Однако к концу XIX века даже в среде крестьянства все заметнее стали проявляться чувство человеческого достоинства и вера в силу общего отпора. В середине 1890-х помещик имел перед собой уже иного крестьянина. «…Времена изменились, и вместо избитых, раздавленных рабов он встретил бодрое молодое поколение, готовое постоять за свои права человека и гражданина», — должен был признать в своем донесении один из жандармских начальников.

Само собой, увеличился слой образованных людей — не только дворян, но и разночинцев, мещан и, в меньшей степени, крестьян. В период правления Александра III общепризнанным стало наличие интеллигенции — с социологической точки зрения, слоя людей, обладающих критическим способом мышления, высокой степенью социально-психологической рефлексии, способностью к систематизации знаний и опыта, а главное, являющихся носителями европейской культуры.

Интеллигенция произошла из среды так называемых лишних людей, возникших вследствие объявления дворянских вольностей и появления слоя разночинцев. Это люди, не вписавшиеся в государственные структуры и современное им общество, так сказать, выпавшие из своей среды и потому находящиеся в оппозиции к ней. Лишними людьми были, например, многие декабристы. Отсюда и родовой признак интеллигента — оппозиционность по отношению к любой власти и косным традиционным порядкам, неспособность существовать в рамках жестких организационных структур, требующих единомыслия.

Впрочем, из среды лишних людей рекрутировались и представители ответственной бюрократии, не вписавшиеся в бюрократию патримониальную. В отличие от интеллигентов они, наоборот, стремились во власть с целью осуществления в рамках государственных институтов собственных проектов. Это генетическое родство зачастую облегчало взаимопонимание бюрократов и интеллигентов, например в ходе осуществления Великих реформ, тем более что и та и другая социальные группы были политически неоднородны и вмещали в себя людей с абсолютно противоположным мировоззрением.

Кроме бурной публицистической деятельности не только в центральных, но и в многочисленных региональных изданиях, важным каналом взаимодействия либеральной интеллигенции с населением были земства. По мере своего развития земство все больше отходило от умеренности, нерешительности и лояльности по отношению к самодержавию и приобретало все более заметные черты политической оппозиционности. Меняя свой социальный облик благодаря вливанию разночинных элементов из интеллигенции, земский либерализм приобретал все более радикальный и демократический характер.

Земская интеллигенция поддерживала связь с либеральными и народническими литераторами, либеральными профессорами Петербурга, Москвы и других университетских центров. Благодаря этому ареной для выступлений представителей земств сделались также Вольное экономическое общество в Петербурге, Юридическое общество при Московском университете и другие научные объединения.

Понятно, что правоведы находились в первых рядах общественных деятелей, требовавших установления правового порядка, обеспечения прав и свобод граждан, создания органа народного представительства. Они активно участвовали в деятельности земств, как, например, Муромцев и Шершеневич, стали кадровой основой партии конституционных демократов. Их усилиями заметное развитие получила не только российская юриспруденция, особенно в сфере философии и теории права, но и весьма молодая в то время наука социология.

В сентябре 1893 года в Саратове на съезде оформилась партия «Народное право», нелегальная организация демократической интеллигенции, имевшая целью осуществить основную идею либерализма — идею борьбы за политические права, за конституцию. В программе, изданной в 1894 году, ее инициаторы насущным вопросом считали объединение всех оппозиционных сил во имя уничтожения самодержавия. В апреле 1894 года партия была разгромлена. Остатки народоправческих групп действовали до 1898 года. В начале XX века многие бывшие народоправцы пополнили ряды эсеров, социал-демократов, энесов («Трудовая народно-социалистическая партия» — трудовики) и кадетов.

Не замеченное властью политическое и гражданское структурирование общества привело к тому, что реальный объект управления стал разительно отличаться от модели социума, которой оперировало самодержавие. Это не могло не привести к многочисленным сбоям управленческого механизма, зачастую проявлявшимся в виде так называемого прилета черных лебедей.

Первым было крушение императорского поезда Александра III вследствие стремления администрации железных дорог потакать желаниям царя, а не выполнять свои обязанности по обеспечению безопасности движения. Вторым черным лебедем стали вспышки голода в 1890-е годы, с которыми правительство самостоятельно справиться не смогло. Третьим — Ходынка, затем развязывание абсолютно не просчитанной войны с Японией под влиянием шапкозакидательских настроений. Наконец, Кровавое воскресенье.

Только что народившиеся политические партии не смогли оседлать стихийно вспыхнувшие восстания 1905–1907 годов, дабы перевести их в организованное целенаправленное русло, и самодержавие смогло устоять. Правда, пришлось пойти на существенные политические реформы, главными из которых стали провозглашение политических и гражданских свобод, а также возникновение законодательной ветви власти.

Появились множественные политические субъекты, что в корне противоречило самой сущности самодержавия. Законодательную власть самодержцу пришлось делить с Госдумой и Госсоветом, распорядительные функции оказались полностью в руках бюрократии, причем «сам государь по установившимся обычаям, если желает провести какую-нибудь меру, должен поручать частным образом кому-либо из подлежащих бюрократических властей возбудить этот вопрос якобы самостоятельно».

Это уже не было самодержавием в полном смысле этого слова. Но это не было и конституционной монархией, поскольку отношения императора со «своими» высшими органами власти только начинали складываться как юридически, так и психологически.

Николай II по-прежнему считал себя «хозяином земли русской». Свод основных государственных законов 1906 года был издан императором в указном порядке и никогда не принимался ни народом, ни народными представителями. Сам он ему не присягал и не считал помехой в его общении с Богом, перед которым, как он полагал, несет полную ответственность за все, что происходит в России. Скорее всего, Николай полагал, что мог отменить Основные законы просто указом по принципу «царь дал — царь взял».

Император и его двор продолжали считать, что абсолютное большинство населения не только почитает, но и любит его как самодержавного помазанника божьего, враги же его малочисленны и ничтожны: отвязные депутаты Государственной думы, либеральная интеллигенция, революционеры-социалисты и оппозиционные бюрократы.

Отношения с Госдумой у Николая II не заладились с самого начала. Он рассчитывал, что в нее будут избраны «лучшие люди», а депутаты стали яростно поносить существующие порядки. Какие же это лучшие люди? Вторая Дума оказалась еще хуже, чем первая, и усилила борьбу за влияние на деятельность правительства, являвшегося основным, если не единственным механизмом управления империей самодержцем. Главным оставался аграрный вопрос, по которому каждая фракция представила свой проект, плохо сочетавшийся с реформами, проводившимися правительством П. А. Столыпина. Дума была распущена.

Явное несоответствие представления об управляемом объекте реальности все чаще стало приводить к зависанию управляющих сигналов. Аграрную реформу, нацеленную прежде всего на внедрение рыночных отношений в аграрный сектор, в целом поддержанную третьей Думой, завершить так и не удалось — помешала в том числе гибель Столыпина.

Четвертая Дума и вовсе оказалась самой ядовитой для императора и его окружения. Видя нарастающий паралич системы управления, сопровождавшийся массовыми протестами среди рабочих и крестьян, депутаты стали требовать себе полномочия по формированию правительства. А это уже была красная черта, та самая стена внутри всех императоров Романовых, которую Николай Александрович преодолеть не мог. Кадровая политика всегда была альфой и омегой могущества самодержцев.

Находясь под давлением различных центров влияния, описанных выше, к которым теперь добавилась еще и Государственная дума, Николай II начал все чаще менять состав Совета министров, включая его председателя.

Владимир Николаевич Коковцов (1853–1943), назначенный премьер-министром после убийства Столыпина, до этого был министром финансов и, как многие экономисты, склонялся к либерализму. Он не смог противостоять давлению со стороны правых партий и группировки Александры Фёдоровны и подал в отставку в конце января 1914 года.

В январе 1914 года на должность председателя Совета министров возвратился Иван Логгинович Горемыкин (1839–1917). Впервые он стал премьер-министром вместо С. Ю. Витте за пять дней до начала работы первой Государственной думы и боролся с ней все 72 дня ее существования. Горемыкин выступал против законопроекта об ответственности министров перед Думой и отвергал радикальные аграрные реформы, предлагаемые думцами. Во второе свое пришествие он также занимал враждебную позицию по отношению к Государственной думе и прогрессивному блоку. Однако среди министров было немало сторонников сотрудничества с Думой, а дряхлый и рассеянный Горемыкин вызывал их раздражение. Наконец в начале 1916 года он все-таки отпросился в отставку.

Председателем Совета министров 20 января 1916 года был назначен Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917). С марта по июль он также был и министром внутренних дел, а с июля — министром иностранных дел. Это назначение было связано с желанием императора добиться компромисса с Прогрессивным блоком. Штюрмер старался установить контакты с думской оппозицией для предотвращения внутриполитической борьбы. Однако он обладал одним качеством, делавшим его неприемлемым для врагов самодержавия, — был предан государю и состоял в ряде крайне правых организаций. 1 ноября 1916 года П. Н. Милюков с трибуны четвертой Государственной думы произнес знаменитую обличительную речь, в которой фактически обвинил императрицу Александру Фёдоровну и премьер-министра России Бориса Штюрмера в подготовке сепаратного мира с Германией. «Что это — глупость или измена?» было лейтмотивом его блестящего выступления. Правительство Штюрмера уже 10 ноября 1916 года было отправлено в отставку.

10 ноября 1916 года председателем Совета министров был назначен Александр Фёдорович Трепов (1862–1928), предложивший распустить Думу. Александр Фёдорович пытался бороться с влиянием Распутина, добиться отставки министра внутренних дел А. Протопопова. Это предопределило его скорую отставку 27 декабря 1916 года.

Последним премьером Российской империи в тот же день стал Николай Дмитриевич Голицын (1850–1925). Он был назначен по требованию императрицы. Глава Министерства внутренних дел Протопопов и министр юстиции Добровольский предложили распустить Думу из-за резких выступлений. Однако другие министры стояли за уступки, вели переговоры с думским большинством. Николай Дмитриевич был против роспуска Государственной думы и за создание «ответственного министерства». Он также пытался добиться отставки Протопопова.

В результате этой чехарды и полного раздрая в правительстве система государственного управления империей пошла вразнос, стремительно теряя свою дееспособность. Информация о начавшихся 23 февраля 1917 года волнениях в Петрограде дошла до императора только через два дня. Он приказал направить войска для подавления беспорядков в столице, однако в Совете министров высказали сомнения в серьезности волнений и необходимости жестких действий. Генералитет, озабоченный подготовкой к весеннему наступлению, приказ о направлении войск в Петроград не выполнил. Самодержавие просто некому было защищать. Приказы государя не передавались, телеграммы верноподданных ему не сообщались.

Как впоследствии писал свидетель этих событий Питирим Александрович Сорокин, «атмосфера предреволюционных эпох всегда поражает наблюдателя бессилием властей и вырождением правящих привилегированных классов. Они подчас неспособны выполнять элементарные функции власти, не говоря уже о силовом сопротивлении революции».

Оказавшись в ситуации отказа всех рычагов управления и потери харизмы в глазах населения, Николай II тем не менее не пошел на коренную перестройку госуправления в виде учреждения «ответственного министерства», что, возможно, еще могло сохранить монархию, но не самодержавие. Он предпочел, что называется, умыть руки, подписав отречение в пользу своего брата. Не готовый к этой миссии Михаил Александрович, понимая сомнительную легитимность отречения и учитывая неконтролируемую социальную динамику момента, от этой чести отказался.

1 марта 1881 года начался ренессанс самодержавия, а 1 марта 1917 года оно приказало долго жить.

Николай Александрович воссоединился с семьей, находившейся в Александровском дворце в Царском Селе, 22 марта. Днем ранее Временное правительство объявило, что Николай и его родственники находятся под арестом. Семья была окружена охраной и заперта в своих помещениях.

По просьбе Николая II Временное правительство вело переговоры с британским парламентом об эвакуации царской семьи под опеку общего двоюродного брата Николая и его жены Александры, короля Георга V. Переговоры закончились успешно, однако вскоре английский король свое приглашение двоюродному брату отозвал, поскольку испугался критики левых в парламенте, поднявших крик недовольства по поводу приезда сверженного царя.

В августе 1917 года правительство Александра Керенского решило переправить императорскую семью вглубь страны — в Тобольск, якобы для защиты от нарастающей волны революции. Ранней весной 1918 года город перешел под контроль большевиков, а в конце апреля новые власти перевезли Николая и его семью в Екатеринбург, где им выделили так называемый Дом специального назначения, ранее принадлежавший инженеру Николаю Ипатьеву.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года царская семья была расстреляна. Мотивировкой этого злодеяния, как указывалось в Сообщении президиума областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала, было следующее: «Ввиду того, что чехословацкие банды угрожают столице красного Урала Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум областного комитета во исполнение воли народа постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях».

Рассказ о дальнейшей эволюции государства и права в нашей стране мы надеемся продолжить в следующих очерках.