Сара услышала крики дочери ещё от калитки.

Её дом стоял в районе, который старожилы Кладова по-прежнему называли «Новостройкой», хотя строительство завершилось добрых пятнадцать лет назад. Домам всё равно недоставало той благородной патины, какой обрастали старые постройки, десятилетиями теснившиеся вокруг деревенского центра. Несколько полей фильтрации уступили место тихим новым улочкам — все до единой носили названия лесных птиц. И то, что каждая из них словно была прочерчена по линейке, лишь усиливало ощущение нарочитости, искусственности всего посёлка. Если не считать разных, преимущественно пастельных оттенков фасадной краски, дома напоминали однояйцевых близнецов. Точно коттеджи на отрезке между аллеей Синицы и переулком Сойки сошли прямиком со страниц каталога типовых проектов. У каждого над первым этажом возвышался один-единственный верхний, увенчанный двускатной крышей с красной черепицей. В каждый вела короткая дорожка через крохотный палисадник к боковому входу. И если первые владельцы не заказывали у застройщика дорогостоящих индивидуальных изысков, планировка всюду была одна и та же: за входной дверью — тесная прихожая, из которой расходились кухня со столовой зоной, гостиная и кабинет.

С двумя комнатками под крышей (детская Руби оказалась настолько крохотной, что дочери приходилось перелезать через кровать, чтобы добраться до ударной установки). Новое жилище Сары по адресу Хабихтвег, 4 было теснее её прежней квартиры во Франкфурте. Зато обходилось вдвое дешевле — хотя Сара с тревогой ожидала первый зимний счёт за коммунальные услуги. Застройщик безбожно сэкономил на утеплении. Что, среди прочего, объясняло, почему она ещё из палисадника разбирала почти каждое слово, произнесенное в доме.

— В КАКОМ ВЕКЕ ТЫ ЖИВЁШЬ?! — орала Руби.

За мгновение до этого распахнулась входная дверь, и Катарина пробежала мимо Сары вниз по трём ступенькам крыльца.

Катарина оставалась пока единственной одноклассницей из новой школы, которую Руби приводила домой. Сара никогда прежде не видела столько цвета на обыкновенно меловом лице пятнадцатилетней девочки. Катарина, судя по всему, прикладывала немало усилий, чтобы идти по жизни живой чёрно-белой фотографией. И сегодня всё на ней было исключительно чёрным — одежда, лак на ногтях, подводка ещё темнее, — а лицо по обыкновению набелено. Тем разительнее выделялись алые пятна, горевшие на щеках.

— Всё в порядке?

На секунду Сара решила, что Руби её ударила. Но, приглядевшись, поняла: девочка не столько напугана, сколько чего-то отчаянно стыдится.

— Извини, Сара, — пробормотала Катарина едва слышно и проскользнула мимо, опустив голову. Полой куртки она задела кувшин с гортензией, стоявший для красоты на верхней ступеньке и каким-то чудом не увядший за время Сариного отсутствия, несмотря на нежданную жару.

Озадаченная, Сара переступила порог и торопливо спрятала Тёмную книгу на столике в прихожей — под ворохом рекламных проспектов.

— Что тут происходит? — хотела было спросить она. — Вы орёте на всю округу!

Но ни её появление, ни её вопрос не были замечены в новом взрыве ярости. На этот раз голос подал её бойфренд Хайко, с которым она встречалась от силы две недели, — и голос этот был обращён к её дочери:

— УСПОКОЙСЯ УЖЕ, БАРЫШНЯ!

Хайко стоял в ботинках со стальными носками, измазанном маслом комбинезоне и бейсболке с логотипом собственной стоматологической клиники. Он навис, угрожающе подавшись корпусом вперёд, прямо над её дочерью, которая с подчёркнутым вызовом сидела по-турецки на диване.

По классификации Марион, Хайко принадлежал к категории «Ну ясно». Потому что при виде его лучшая подруга Сары смогла выдавить из себя только эти два слова — настолько явно доктор Хайко Марш вписывался в Сарин типаж. Кто бы ни придумал выражение «мужик как дуб», он наверняка имел в виду именно такого человека. Одни только предплечья Хайко были массивнее бёдер Марион. Если бы Сара сама не убедилась в его искусности как экстренная пациентка (однажды, скрючившись от боли, она наугад погуглила ближайших стоматологов), она бы ни за что не поверила, что руки такого размера способны на столь ювелирную работу. Благодаря его мастерству — впрочем, не только стоматологическому — лечение корневого канала прошло почти безболезненно. Все лампы в доме оказались повешены, унитаз перестал подтекать, а наружные жалюзи снова послушно поднимались.

— ТАК СО МНОЙ НЕ РАЗГОВАРИВАЮТ, РУБИ!

— Эй! Алло! Тихо! — Сара вклинилась между ними. — Оба! Немедленно прекратите орать и объясните мне, что происходит!

Наконец ей удалось пробиться. Она окинула дочь взглядом с головы до ног — и невольно сморщилась. Руби выглядела как молодая женщина, собравшаяся на пляжную вечеринку категории 18+. Сапоги до колен, блестящий топ, больше похожий на бикини, ярко-красная помада и джинсовая юбка, которую в более строгих семьях сочли бы разве что широким поясом.

— Я пришёл из-за садового домика. — Хайко шагнул к Саре.

Действительно, шторм вскоре после переезда сорвал половину рубероида с крыши.

— И застал её!

— За чем?

— Ни за чем, ты, придурок! — выкрикнула дочь.

— Руби! — Сара повысила голос и вскинула указательный палец. — Что на тебя нашло?

Хайко невесело хмыкнул и упёр кулаки в бока.

— Вот и я думаю. Сперва решил, что мне померещилось.

— ЧТО? ЧТО ТЫ ВИДЕЛ? — Руби вскочила с дивана и вызывающе выставила подбородок прямо перед лицом Хайко. Когда она повышала голос, тот иногда звучал так, будто она вдохнула гелий, — делался тонким и пискливым, как у мультяшного персонажа. Эту досадную черту Сара, к несчастью, передала дочери по наследству: её собственный голос тоже с каждым граммом на чаше гнева утрачивал всякую авторитетность.

— Признайся, тебя это завело, а? Тупой придурок! — пропищала Руби, тыча пальцем в Хайко.

— РУБИ! — снова предупредила Сара. — Так с Хайко не разговаривают!

— Я разговариваю с ним так, как положено разговаривать с фашистом.

— Что?.. — Сара резко обернулась к бойфренду, который лишь насмешливо повёл плечами.

— Именно так, — добавила Руби. — Теперь ты знаешь, мама: ты трахаешься с нацистом!

Сара нахмурилась.

— Хайко, с чего она это взяла?

Он сдвинул бейсболку на затылок и почесал линию роста волос.

— Она больная, извини.

— В каком смысле?

— Очень просто: твоя дочь — лесбиянка!

— Что?..

Слова Хайко обрушились на неё как пощёчина. Она перевела взгляд на Руби — и лишь боковым зрением уловила, что рядом её друг размашисто жестикулирует.

— Вот здесь, на этом диване, они целовались и обжимались. Совершенно бесстыдно!

— Мне очень жаль, Сара.

Что ж. По крайней мере теперь алый румянец стыда на лице Катарины получил объяснение.

Голос Хайко стал тише, но упрёки теперь были нацелены на неё — как на мать.

— Это оттого, что ты даёшь ей слишком много свободы, Сара. Это вредит её развитию. Много телевизора, компьютерные игры, вечно в телефоне. От этого у неё крыша и едет.

— Хм.

Сара прищурилась и помассировала переносицу большим и указательным пальцами. Она слишком мало пила за день — неудивительно, если вот-вот расколется голова.

— Она и так пляшет у тебя на голове, — продолжал Хайко. — Пора сказать веское слово!

Она тяжело сглотнула, но ощущение пересохшего горла не отпустило.

— Да, ты прав. Я так и сделаю.

— Мама, пожалуйста…

Она посмотрела дочери прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, милая. Я очень зла.

— Ты серьёзно? Я думала…

— …что узнала об этом не от тебя лично, — прервала она Руби, прежде чем та успела разволноваться ещё больше. На следующей фразе она улыбнулась — настолько тепло и сердечно, насколько это было возможно в сложившейся ситуации.

— Почему ты не сказала мне сама? Катарина, по-моему, славная девушка».

— Что?.. — недоверчиво фыркнул Хайко за её спиной.

Сара обернулась к нему, сохраняя на лице дружелюбную улыбку:

— Ах да, кстати, вали из моего дома.

 

 

Отправить