Сегодня.

 

Она знала: стоит открыть дверь — и в нос ударит запах смерти. Запах гниения и разложения. Затхлой плесени и приторной, тошнотворной сладости. Ад для любого живого человека. Рай для мух и личинок, с влажным чавканьем прокладывающих себе путь сквозь распадающуюся плоть.

Чёрт возьми, как она могла быть такой беспечной?

Хотя, с другой стороны…

Кто мог предположить, что в середине октября снова так потеплеет? С двенадцати до двадцати девяти градусов — в тени!

К счастью, двери и окна были надёжно изолированы. Трупный запах вряд ли просочился наружу.

Хотелось бы надеяться.

— Эй, ты!

Испуг пронзил её насквозь — короткий, болезненный, с долгим отзвуком, который ещё долго дрожал где-то под рёбрами.

Сара стояла на коленях перед витриной своего магазина, отпирая замок наружных рольставней, и не слышала, как кто-то подошёл сзади.

— Так рано уже за работой, фрау Вольф?

Тёмное облако заслонило осеннее солнце в тот самый миг, когда она подняла взгляд на свою лучшую подругу. Марион почему-то находила забавным обращаться к ней по девичьей фамилии — той самой, которую Сара вернула себе после молниеносного развода с Ральфом одиннадцать лет назад. Она почувствовала, как болезненно стянулся кислотный шрам на ладони — так всегда бывало перед сменой погоды.

Или когда она боялась.

— Прости, не хотела тебя напугать, — сказала Марион и протянула руку — так, словно Сара была слишком стара, чтобы подняться с колен без посторонней помощи. Невольно Сара смущённо коснулась слишком больших золотых серёг-колец — из тех, что, может быть, считались модными в девяностые. Марион носила скромные бриллиантовые гвоздики, Сара — дешёвую бижутерию, и она злилась на себя за то, что ей было не всё равно.

— Тебе идёт, — сказала Марион и наверняка так и думала.

При всех внешних различиях характерами они были удивительно похожи.

Марион была миниатюрной и доставала Саре едва до плеча. Её футболки та могла бы спокойно носить как ночные рубашки. Каждое утро Сара тратила добрую четверть часа на укрощение своей тёмной копны кудрей, тогда как подруге хватало одного движения ладонью по короткой платиново-белой чёлке, чтобы выглядеть безупречно. Роднил их лишь одинаковый изгиб скул — да ещё набор твёрдых убеждений, выработанных за годы дружбы: подруги всегда говорят друг другу правду; никогда не уводят друг у друга мужчин; с деньгами дружба начинается, а не заканчивается; и жизнь слишком коротка, чтобы не попробовать всё хотя бы раз, — при условии, что это не убьёт тебя и не посадит за решётку.

С таким подходом они добились того, что удаётся немногим, — пронести детсадовскую дружбу сквозь все эти годы, невзирая на расстояние. Ещё детьми они жили далеко друг от друга: Марион здесь, в Шпандау, Сара — в Шарлоттенбурге. В один детский сад попали случайно — он был удобно расположен для родителей по дороге на работу. Школы, в которых они проучились вместе до восьмого класса, находились географически примерно посередине, каждая в четверти часа езды на машине. Через десять лет после гибели Сариного брата Леона семья Вольф перебралась во Франкфурт. Саре тогда было четырнадцать, и их дружба превратилась в отношения на расстоянии — удивительно успешные. Почти все пасхальные и летние каникулы Сара проводила у Марион здесь, в Шпандау.

А теперь они впервые стали соседками. Наверное, никто не обрадовался сильнее Марион тому, что шесть недель назад Сара вернулась в Берлин. Или, если говорить точнее, — сбежала.

— Руби настояла, чтобы я носила её украшения, — сказала Сара, машинально трогая серьгу. Оправдание — пусть и правдивое.

— Я на самом деле имела в виду твою самостоятельность, — ответила Марион и кивнула в сторону магазина, витрину которого Сара только что отперла.

— Выражение лица у тебя по-прежнему из серии «только что проплакала весь сон», как в день переезда, — бесцеремонно констатировала она. — Но круги под глазами уже не такие тёмные. И наконец-то вернулся твой фирменный меланхоличный взгляд!

«Которым я всю жизнь притягивала не тех мужчин», — подумала Сара и попыталась ответить улыбкой. Улыбка Марион выдавала, что последнее отбеливание зубов было совсем недавно. Ежемесячные расходы подруги на педикюр, маникюр, парикмахера и фитнес наверняка превышали Сарину арендную плату. Не говоря уже о кремовой сумочке, идеально подобранной к кашемировому костюму.

Всё это Марион могла себе легко позволить.

Она работала психологом — с той же специализацией, что и её мать: тревожные расстройства и панические атаки. Сара же давно отказалась от любых карьерных амбиций и после трагедии с Ральфом свернула с профессиональной скоростной полосы в тупик случайных подработок. Сперва оператором колл-центра в страховой компании, потом курьером. Потом очень долго — официанткой. Пока теперь, спустя двенадцать с лишним лет после худшего дня в своей жизни, не укрылась за прилавком крохотного киоска. Магазинчик площадью в тридцать квадратных метров, который её отец ласково называл «лавкой тёти Эммы». В более модных районах берлинского центра его окрестили бы «шпэти» — всё-таки здесь имелось помещение, куда можно было зайти. Киоск удачно расположился на маленькой оживлённой площади перед евангелической деревенской церковью, которую полукругом огибала улица Альт-Кладов.

Зелено, тихо и всё же достаточно центрально — если это слово вообще применимо к здешним местам.

— Ты разве не должна была весь месяц быть в Судане? — спросила Сара.

Марион работала волонтёром в «Врачах без границ» — оказывала экстренную психологическую помощь травмированным беженцам в разорённой войной стране.

— Пришлось вернуться. Чрезвычайная ситуация. — Глаза Марион потемнели. — Маме совсем плохо.

— Эльке? — Сара не поверила собственным ушам. Она видела её всего две недели назад, пусть и только на экране — во время онлайн-сеанса терапии. Тогда семидесятидвухлетняя женщина выглядела как всегда: неуничтожимая стихия, которой ни за что не дашь её возраста. Доктор Эльке Райнерс была не просто матерью её лучшей подруги — она была Сариным терапевтом с подросткового возраста, с тех самых пор, когда девочка перестала справляться в одиночку с чувством вины за смерть Леона. Психолог очень помогла ей и позже, после травмы с Ральфом, прибегая порой к весьма нетрадиционным терапевтическим методам.

— Что с ней случилось? — спросила Сара, и голос её дрогнул.

— Инсульт. Как гром среди ясного неба. Она уже неделю лежит в клинике Хафельхёэ. Наполовину парализ…

Голос Марион оборвался. В уголке правого глаза блеснула слеза.

— Боже мой… Мне так жаль, — выдохнула Сара, и сама едва удержалась.

Марион кивнула, смахнула слезу и натянула улыбку.

— Мне тоже жаль, что не связалась с тобой раньше. Но новость оглушила. И я не хотела портить тебе и Руби осенние каникулы на Балтике. Ты всё равно ничем не могла бы помочь. — Она храбро улыбнулась. — Или у тебя теперь и цветы в ассортименте? Я как раз хотела купить маме букет — для завтрашнего визита.

Сара покачала головой.

— Боюсь, у меня скорее появилась в ассортименте смерть.

Марион уставилась на неё в замешательстве.

— Что ты имеешь в виду?

Сара отперла дверь магазина и распахнула её.

— На твоём месте я бы осталась снаружи.

 

 

Отправить