Сара резко обернулась.

— Эй, я хотела дослушать! — возмутилась она, глядя на Ральфа, который выключил радио. Это дело задевало её и как мать, и как специалиста по уголовному праву.

— Эту мрачную чушь?

Ральф Калау произнёс это тем глубоким, безошибочно узнаваемым хрипловатым голосом, в который она влюбилась прежде всего остального. Десять лет назад, когда он только начинал принимать первых пациентов — штатный психиатр объединённой клиники, молодой, уверенный, с копной тёмных волос. Сегодня волосы заметно поредели, что, впрочем, нисколько не убавило ему обаяния. Как и расщелина нёба, укрытая выразительной восьмидневной щетиной. Под желобком, что тянулся Y-образным руслом от верхней губы к носу, он, должно быть, выстрадал в детстве куда больше, чем готов был признать теперь. Руби унаследовала от него этот порок развития, но в значительно более мягкой форме.

Если у дочери он выглядел как тончайший, едва различимый шрам, то Ральфу в юности пришлось пережить несколько операций. Впрочем, сегодня расщелину почти никто не замечал. Ральф порой даже нарочно сбривал щетину над верхней губой, когда хотел произвести впечатление особой компетентности — например, являясь в суд в качестве эксперта, чтобы давать заключения о вменяемости насильственных преступников. Так что «изъян», за который его травили в детстве, теперь, в сорок один, обернулся преимуществом. Он придавал его правильному лицу волевое, даже жёсткое выражение, которое лучшая подруга Сары именовала «дерзким». И не одна только Марион Райнерс находила Ральфа привлекательным. Всякий раз, когда Сара навещала мужа в клинике, она читала это в глазах администраторов на ресепшене — немой, почти оскорбительный вопрос: «Почему доктор выбрал именно её? Мог бы найти кого-нибудь получше!»

Причём «получше», надо полагать, означало: стройнее, спортивнее, кукольнее.

— Это не новости, — возразил Ральф на её просьбу снова включить радио. — Это извращённое развлечение под заголовком…

— …«Голые и растерзанные», — подхватила Сара одну из его излюбленных формулировок, когда разговор заходил о сенсационности в прессе. Для психиатра, которому по долгу судебного эксперта приходилось обследовать потенциальных убийц, насильников и сексуальных преступников, он был удивительно тонкокож, когда дело касалось криминальных репортажей о его «пациентах». Как специалист по уголовному праву она, разумеется, понимала не хуже него: именно у самых отвратительных преступников за плечами обычно стояли чрезвычайно запутанные истории, которые невозможно было втиснуть в кричащую двадцатисловную строку. Лучшим тому подтверждением служило дело, в котором они оба участвовали: она — как адвокат защиты, он — как эксперт. Общественность знала о нём лишь заголовок:

Отец затряс младенца до смерти — он оправдан!

На самом деле подзащитный Сары признал, что извлёк своего двухмесячного сына из приставной кроватки и тряс его — тряс до смерти.

«Потому что я подумал: он больше не дышит. Он был неподвижен и холоден, и я запаниковал. Я хотел его оживить, спасти. Поэтому я тряс своего малыша!»

Тот, кто не присутствовал в зале суда, мог легко счесть это ложью. Но тот, кто, как Сара, видел этого сломленного, навеки наказанного отца, понимал: он говорил правду, и приговор был бессмыслен. Этот человек уже никогда не будет счастлив.

Очередной треск прервал поток её мыслей. Сара посмотрела на дверь. Обычно она запирала её только на ночь — и то неохотно. Замкнутые пространства вызывали у неё удушье. Но сейчас она попросила Ральфа задвинуть засов.

Что это было: бедный зайчик ищет крепкое плечо, чтобы прислониться?

Такую слабость она сейчас не могла себе позволить.

Ведь она твёрдо решила поговорить с ним начистоту.

Чего бы это ни стоило.

— Тот тип на заправке тебя выбил из колеи? — спросил Ральф.

Он. И ссора, которая нам предстоит.

В другой день враждебный взгляд незнакомца не задержался бы в памяти надолго, но сегодня она была особенно уязвима. Сегодня ей предстояло сказать ему то, что давило изнутри. И прежде всего — что их брак так больше не работает. Постоянное отсутствие Ральфа с тех пор, как он, помимо частной практики, возглавил психиатрическое отделение клиники Шлосспарк. Его вспыльчивость, перепады настроения — возможно, тоже следствие изнурительной переработки. Перелом произошёл с рождением Руби. Недосып, угасание близости, бесконечные детские болезни — всё это, видимо, выжгло его изнутри. Он почти не бывал дома, а когда бывал — присутствовал лишь телом. Мыслями он был где-то далеко. За исключением тех моментов, когда срывался на крик из-за пустяка. Это она ещё могла бы какое-то время терпеть. Но когда он влепил Руби пощёчину за то, что та опрокинула стакан апельсинового сока на его костюм за обеденным столом, — была пройдена точка невозврата.

Решение окрепло. Ей нужен перерыв. Даже если это означает, что монофобия вернётся. В качестве подстраховки она уже возобновила терапию у матери Марион — Эльке — и снова начала принимать Ципралекс от страха одиночества. Она справится.

Мне только нужно ему об этом сказать…

— Послушай меня, пожалуйста, Ральф.

— Да?

Он вопросительно посмотрел на неё — и вот оно снова: едва уловимое подёргивание правого века, которое всегда её трогало. Быть может, не само подёргивание, а то, что за ним стояло: мальчишеская неуверенность, от которой Ральф так и не избавился до конца, несмотря на всю свою впечатляющую карьеру.

— Милая, поверь мне. Здесь мы в безопасности, — заверил он, и по всему было видно, что он решил: речь идёт о сенсационных новостях. Он кивнул в сторону Руби. — «Убийца с колясками» далеко отсюда.

Она невольно улыбнулась:

— Перестань меня провоцировать.

— В каком смысле? — Он изобразил невинное непонимание, прекрасно зная — как и она, — что преступник с юридической точки зрения никакой не «убийца». Ни один из младенцев пока не погиб.

— С точки зрения уголовного права, он совершает тяжкие или опасные телесные повреждения, — принялась объяснять Сара, отдавая себе отчёт, что намеренно оттягивает неприятный разговор, уходя на безопасную территорию юриспруденции. — Если бы делом занялась Иппен как прокурор, она наверняка квалифицировала бы это как покушение на убийство: слишком высока вероятность, что кислота, которую он лил на спящих младенцев в колясках, приведёт к летальному исходу. Хотя, конечно, спорно, могут ли младенцы вообще быть убиты «коварным способом» — они ведь по определению беспомощны. Так или иначе, разыскиваемый — не «убийца с колясками», как его окрестила пресса. В лучшем случае «террорист с колясками», но это без звонкой аллитерации для бульварной журналистики, конечно, звучит не так эффектно.

Он разглядывал её с той особой смесью любопытства и воинственности, какая появлялась у него всякий раз, когда он готовился к спору.

— Готов поспорить, ты взяла бы его в качестве клиента.

— Разумеется. — Ответ вылетел без малейшей заминки.

— Даже если его вина установлена бесспорно?

Она вздохнула:

— Разве мы не обсуждали это достаточно часто?

— Знаю, знаю, — протянул он тоном, каким с тем же успехом мог бы произнести «бла-бла-бла». — Речь идёт о защите правового государства. Каждый невиновен, пока не осуждён.

Он указал на спящую дочь.

Ей показалось, или он намеренно нарывался на ссору?

— А теперь представь, что этот тип сделает что-нибудь с Руби. Изуродует её. Убьёт. А я как эксперт безупречно установлю его вменяемость. Ты и тогда будешь говорить мне о презумпции невиновности, Сара?

Телефон издал звук — мелодичный, как открывающаяся дверь лифта. Сигнал срочных уведомлений, на которые она настроила Google-оповещения. В том числе — совсем недавно — на «убийцу с колясками».

Ральф потянулся к её руке, но она отдёрнула ладонь, уловив снаружи скребущий звук. Ветка, гонимая ветром? Или шаркающие шаги?

Ральф тоже замер — он тоже слышал.

— Может, мне выйти посмотреть? — спросил он и поднялся, не дожидаясь ответа.

Сара охотнее всего крикнула бы одновременно «да» и «нет». Она не знала, чего боится больше: остаться одной с Руби или при каждом новом треске продолжать ждать худшего.

— Будь осторожен! — бросила она ему вслед и поёжилась: вместе с распахнутой дверью в хижину хлынул поток прохладного ночного воздуха.

 

 

Отправить