Сон, в котором ей было четыре года, всегда начинался одинаково: она приникала глазом к замочной скважине. Из детской — в коридор. Чтобы увидеть, услышит ли её папа. Чтобы он пришёл и выпустил.

— Ш-ш-ш, Леон. Всё хорошо, — шептала она маленькому, одиннадцатимесячному братику, не представляя, как его утешить без молока или каши. На кухню было не попасть — дверь комнаты оказалась заперта, чего папа прежде никогда не делал. Наверное, боялся, что они ему помешают. У него был частный сеанс физиотерапии — это слово она научилась выговаривать лишь много лет спустя. Процедура была важна для его здоровья, а свободного времени после работы в фирме оставалось так мало. Двадцать минут, пока он занят, она должна вести себя хорошо, предупредил он. Пусть Сара будет старшей сестрой. Что, по-видимому, означало: она обязана успокоить Леона. Но братик не замолкал. Он кричал всё громче и громче. Даже после того, как она дала ему конфету — ту самую, которую после долгих поисков выудила из миски на письменном столе. Леон немного её полизал, а потом просто проглотил.

Четыре дня спустя он умер.

Когда родители вернулись из больницы с пустой детской переноской и ещё более пустыми глазами, они спросили Сару, давала ли она Леону что-нибудь поесть.

— Только конфету, — сказала она. — Чтобы он перестал плакать!

Но это была не конфета. Это была батарейка-таблетка — плоский серебристый элемент, какие вставляют в пульты дистанционного управления и напольные весы. Она застряла в пищеводе Леона. И — по чудовищной иронии судьбы — застряла так, что он мог нормально дышать. Именно это его и погубило: иначе инородное тело, вероятно, обнаружили бы раньше. Но влажные слизистые оболочки запустили электрический ток, высвобождавший едкие гидроксид-ионы. Они разъели пищевод до главной артерии и вызвали неконтролируемое кровотечение. Когда родители наконец повезли Леона к врачу — после нескольких дней потери аппетита и непрекращающейся рвоты — было уже слишком поздно.

— Это не твоя вина, — твердили они ей сквозь слёзы. До похорон, во время похорон, после похорон. — Батарейкам-таблеткам не место в детской комнате. Мы должны были лучше следить!

Но чем настойчивее родители брали вину на себя, тем меньше она им верила. Потому что в глубине души Сара знала: серебристый кругляш совсем не походил на те конфеты, которые она привыкла сосать. Она колебалась. Она раздумывала, стоит ли давать его Леону. И всё-таки приняла роковое решение — просто потому, что хотела, чтобы он наконец перестал кричать.

До сих пор, спустя столько лет, когда она просыпалась в холодном поту от сна о мёртвом брате, это оставалось незаживающей раной. Она была виновата. Она его убила. Потому что захотела сама справиться с задачей, непосильной для четырёхлетнего ребёнка. И потерпела чудовищное поражение. Её терапевт Эльке Райнерс усматривала в этом корень её монофобии — страха остаться одной, без сильного партнёра рядом, который в нужный момент примет верное решение.

Как Ральф.

Рядом с которым она сейчас, однако, не ощущала привычной защищённости. Здесь, в хижине. И дело было не только в том, что она собиралась ему сегодня сказать. Так продолжаться больше не могло. Тем более после того, как у него сорвалась рука на Руби.

Сорвалась.

Какое жестокое в своём лицемерии слово. Пассивное. Случайное. Непреднамеренное. А ведь пощёчина попала точно в цель. Багровый след ладони на щеке Руби — Сара словно видела его до сих пор, хотя, конечно, это было лишь воображение.

К тому же её не отпускал инцидент на автозаправке. Блондин за рулём грязного фургона у колонки позади них — он рассматривал её дочь диким, неотрывным взглядом, пока та разминала ноги. Когда Сара вернулась после оплаты, незнакомец уставился уже на неё — со странной смесью страха и агрессии в глазах. В зеркале заднего вида фигура мужчины становилась всё меньше, а тревога Сары — всё больше.

И вот теперь, полчаса спустя, она снова вздрогнула: Ральф щёлкнул кнопкой кухонного радио, и голос диктора завершил фразу, пугающе точно совпавшую с её тревожным воспоминанием:

«…несмотря на масштабную операцию франкфуртской полиции, психопат после своего последнего нападения с кислотой на маленького ребёнка по-прежнему находится в бегах. Садист-убийца выбирает молодых родителей, — нагнетал диктор, — семьи, которым он завидует в их родительском счастье!»

Сара перевела взгляд на Руби. Дочка спала на скамье, приоткрыв рот, — так крепко, что вокруг неё можно было разнести лесную хижину по брёвнышку, и она бы не шелохнулась. Кулачок подложен под подбородок, любимый плюшевый дракончик прижат к животу.

«Это уже четвёртый случай, превзойти который по жестокости едва ли возможно, когда…»

Голос диктора оборвался. А снаружи, за дверью, раздался треск — глухой и отчётливый, — словно толстая ветка переломилась под тяжестью мужского ботинка.

 

 

Отправить