— Мама?

Руби со всей очевидностью обладала тем универсальным подростковым даром — произносить одно-единственное слово с таким градусом раздражения, что за ним немедленно слышалась целая фраза: «Тебе обязательно было меня беспокоить именно сейчас?»

— У тебя всё хорошо?

Она выждала ещё целый час, прежде чем решилась позвонить дочери в такую рань — посреди оркестровой поездки.

— Серьёзно? — Руби перешла на шёпот. — Ты же знаешь, что телефоны запрещены, мама. Мы договорились: только в экстренных случаях, а это уже второй звонок. Надеюсь, это опять не из-за покупок!

Это больше чем экстренный случай, — вертелось у неё на языке.

— Мне нужно кое-что узнать. Мой вопрос, возможно, покажется тебе странным…

— Мааама!

— С тобой не произошло ничего необычного?

— Ты имеешь в виду — кроме нашего разговора?

— К тебе кто-нибудь подходил? Ты что-нибудь заметила?

— Э-э, нет?

В трубке что-то загремело, Руби что-то сказала — кому-то другому. Теперь её голос звучал заметно дальше, словно телефон выскользнул из руки. Сара разобрала нечто похожее на «моя мама».

— Руби?

И тут раздался мужской голос:

— Фрау Вольф?

— Да?

Доминик Герхардингер. Классный руководитель Руби и руководитель школьного оркестра.

— Вы знаете, что мы запретили детям брать с собой телефоны в поездку? — упрекнул он. — Подростки должны полностью сосредоточиться на музыке.

— Да, простите, но…

Как когда-то в адвокатской конторе, когда ей предстоял трудный разговор, она поднялась — ей казалось, что стоя она лучше соображает. К тому же голос тогда определённо звучал увереннее.

— Дома кое-что произошло, из-за чего мне срочно нужно поговорить с дочерью.

— Тогда вам следовало, как было оговорено на родительском собрании, обратиться ко мне. У вас ведь есть мои контактные данные?

— Да. — Сара вспомнила рассылку в классном чате со всеми указаниями по поездке.

— О чём же идёт речь?

— Это я могу обсудить только с самой Руби.

— Нет, мама, — донёсся голос дочери откуда-то с заднего плана. — Со мной всё хорошо, мне тут очень весело, и ничего странного не случилось.

— Это то, что вы хотели узнать? — спросил Герхардингер.

— В общем… да, — пробормотала Сара, но ей отчаянно хотелось продолжить расспрашивать Руби.

— Хорошо. Тогда прошу вас отнестись с пониманием: телефон я с этого момента конфискую. Руби получит его обратно по окончании поездки. А если что-то случится — вы знаете, как со мной связаться.

Чёрт! Сара лихорадочно соображала, как предотвратить конфискацию, но она сама подписала согласие. Тогда, когда цифровой детокс на оркестровой поездке казался ей прекрасной идеей. В отличие от Руби, которая из-за этого едва не отказалась ехать — пока Сара в конце концов всё-таки не разрешила ей тайком взять телефон с собой.

После сухого прощания господин Герхардингер повесил трубку.

Чёртова напасть!

Одиночество навалилось с новой силой.

Теперь оборвалась даже цифровая спасательная нить, связывавшая её с дочерью.

Сара тяжело вздохнула. Помассировала переносицу — на упреждение, профилактически: головная боль была неизбежна — и подумала, не перезвонить ли всё-таки Марион, чтобы та забрала её.

Взгляд упал на мольберт. На незаконченный набросок сада. Она остановила работу, когда дошла до опрокинутого глиняного кувшина в высокой траве. Вмятина на боку сосуда напомнила ей голову мужчины у подножия лестницы. Сара посмотрела в окно и испытала почти облегчение от того, что кувшин тоже не исчез.

Она снова перевела взгляд на набросок — и вдруг почувствовала, как по телу прошёл ток. Потому что ей пришла идея. Идея, которая, как она надеялась, положит конец этому безумию — буквально одним росчерком кисти.

 

Отправить