Восстание было разгромлено, но император не выказывал радости. Он тогда написал в Варшаву брату Константину: «Я стал императором, но какой ценой, боже мой! Ценой крови моих подданных». В своих «Записках» Николай запечатлел тревожную ночь после восстания – вокруг дворца войска, в городе ищут и вылавливают участников восстания: «Не могу припомнить, кто первый приведен был: кажется мне – Щепин-Ростовский. Он, в тогдашней полной форме и в белых панталонах, был из первых схвачен, сейчас после разбития мятежной толпы; его вели мимо верной части Московского полка, офицеры его узнали и в порыве негодования на него как увлекшего часть полка в заблуждение они бросились на него и сорвали эполеты; ему стянули руки назад веревкой, и в таком виде он был ко мне приведен…»

Допрос декабристов

Вскоре выяснилось, кто должен был возглавлять восстание. Флигель-адъютант князь Голицын был послан арестовать Трубецкого, но не нашел того дома, как не смогли это сделать еще утром сами декабристы. «Князь Голицын имел приказание забрать все его бумаги, но таких не нашел: они были или скрыты, или уничтожены; однако в одном из ящиков нашлась черновая бумага на оторванном листе, писанная рукой Трубецкого, особой важности; это была программа на весь ход действий мятежников на 14-е число, с означением лиц участвующих и разделением обязанностей каждому. С сим князь Голицын поспешил ко мне, и тогда только многое нам объяснилось» (Записки Николая I).

Пленных рядовых участников, солдат и матросов мятежных подразделений, тем временем под конвоем доставляли в Петропавловскую крепость.

Императору доложили, что Трубецкой скрывается в доме австрийского посланника. Тут же был отправлен туда министр иностранных дел граф Нессельроде с требованием выдать князя. Посланник отказывался, но министр именем императора настоял на своем. Князя Трубецкого доставили во дворец. Николай потребовал от него признания и подробного рассказа о заговоре. Трубецкой, по словам императора, отрицал свою причастность и утверждал, что ничего не знает. Получил такой ответ несколько раз, Николай показал ему ту самую бумагу, которую Голицын нашел у Трубецкого дома. «– Ступайте вон, все с вами кончено, – сказал я, и генерал Толь начал ему допрос. Он отвечал весьма долго, стараясь все затемнять, но несмотря на то, изобличал еще больше и себя и многих других» (Записки Николая I).

Придя к выводу, что Гвардейский экипаж был сподвигнут к участию в восстании офицерами, а рядовые вряд ли понимали, что происходит, будучи уверены, что их вывели для защиты законного императора, Николай решил тут же объявить нижним чинам о прощении. «Но батальон сей первый пришел в порядок; огорчение людей было искренно, и желание их заслужить прощение столь нелицемерно, что я решился, по представлению Михаила Павловича, воротить им знамя в знак забвения происшедшего накануне» (Записки Николая I).

Пока император объезжал верные войска и благодарил их за усердие, во дворец доставили Евгения Оболенского. О нем Николай в «Записках» выражался с откровенной ненавистью: «Следив давно уже за подлыми поступками этого человека, я как будто предугадал его злые намерения и, признаюсь, с особенным удовольствием объявил ему, что не удивляюсь ничуть видеть его в теперешнем его положении пред собой, ибо давно его черную душу предугадывал. Лицо его имело зверское и подлое выражение, и общее презрение к нему сильно выражалось». Одновременно с этим императору доложили, что добровольно пришел сдаваться Александр Бестужев.

«Записки Николая I» весьма интересны отраженным в них эмоциональным отношением императора к тому или иному декабристу. О ком-то он пишет сочувственно, о другом – с удивлением, мол, несомненно искренний молодой человек и любит отечество, но почему-то эта любовь приняла преступную форму (так, например, Николай характеризует Каховского), а о некоторых – с яростью и не стесняясь в выражениях: «Артамон Муравьев был не что иное, как убийца, изверг без всяких других качеств, кроме дерзкого вызова на цареубийство… Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека».

Сергея Муравьева-Апостола, которого привезли раненым и закованным в цепи, император называет «образцом закоснелого злодея», но при этом тон его скорее недоумевающий, мол, как же образованного человека и хорошего офицера угораздило до такого додуматься, а главное – на что рассчитывал, неужели на успех?

В. И. Мошкова. Портрет Александра Сергеевича Грибоедова. 1827

Михаила Орлова император охарактеризовал как человека, которого на фоне благополучной жизни и карьеры подвела гордыня, заставившая его возомнить себя великим реформатором. В своих показаниях он старался представить товарищей по тайным обществам как слишком увлекшихся молодых людей. Но Николай усмотрел в этом сожаление, что их затея не удалась. Правда, Орлов в итоге избежал сурового приговора (за него усердно просил брат Алексей, верный сторонник нового императора), был освобожден из крепости и выслан в свое имение. Это вызвало даже недоумение. Великий князь Константин, прочитав приговор, удивлялся, что среди приговоренных к смерти нет генерала Орлова…

Александр Грибоедов, автор знаменитой комедии «Горе от ума», был под большим подозрением. Однако прямых свидетельств о его причастности к деятельности тайных обществ от участников не поступило. «И снова вопрос к поэту К. Рылееву: “Когда и где приняли в Тайное общество коллежского асессора Грибоедова? Что именно сказали ему о целях и средствах общества? Не было ли сделано ему поручения о свидании с кем-либо из членов Южного общества, а также и распространении членов оного в корпусе генерала Ермолова и не имели ли вы от него уведомлений об успехах его действий?”. Ответ: “С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намек о существовании общества, имеющего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию; но как он полагал Россию к тому еще неготовою и к тому же неохотно входил в суждение о сем предмете, то я и оставил его. Поручений ему никаких не было делано, ибо хотя он из намеков моих мог знать о существовании общества, но, не будучи принят мною, совершенно не имел права на доверенность Думы. Слышал я от Трубецкого, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том по тем же причинам, по каким и я принужден был оставить его…”» (Бригита Йосифова. Декабристы.)

Есть версия, что, кроме отсутствия прямых показаний против него, Грибоедова спасло отношение к нему генерала Ермолова. Когда из Петербурга примчался фельдъегерь с приказом об аресте Грибоедова, Ермолов дал возможность уничтожить все, что могло служить компроматом. «Капитан Талызин по приказу Ермолова спешит предупредить Грибоедова. Он сообщает ему, что в течение всего одного часа следует уничтожить все компрометирующие бумаги. Оказалось, что багаж Грибоедова все еще находится в обозе, ведь всего несколько часов, как он вернулся. Талызин спешит к обозу, отыскивает личный багаж Грибоедова. Ему подают чемоданы. Всем известный Алексаша (камердинер Грибоедова) вместе с Талызиным начинают жечь бумаги в офицерской кухне» (Бригита Йосифова. Декабристы).

Грибоедов арестован, но в чемоданах – ничего кроме рукописи «Горя от ума». Ермолов пишет Дибичу: «Он был арестован таким образом, что не имел возможности уничтожить находившиеся при нем документы. Но при нем не оказалось ничего такого…»

Ермолову это потом припомнили. Несмотря на его заслуги и доблесть, карьера его пошла на спад. Но ему и раньше не везло.

В семнадцать лет Ермолов уже участвовал в боях, а в двадцать один год, будучи подполковником, был заключен в Петропавловскую крепость по обвинению в участии в тайном обществе, направленном против Павла I. На самом деле Ермолов не был противником существующего режима, но не скрывал своих невысоких оценок деятельности не только высокопоставленных вельмож, но и самого императора, открыто выражая свое неблагоприятное мнение как в письмах, так и личных разговорах, за что и подвергался всевозможным гонениям. Тогда из ссылки Ермолова вернул Александр I. Ермолов прославился как лучший артиллерист и опытный военачальник в войнах с Наполеоном, отличился в Бородинском сражении и в Битве народов при Лейпциге. Герой войны 1812 года, он был 6 апреля 1816 года назначен командиром Отдельного Грузинского корпуса и управляющим по гражданской части на Кавказе.

Поскольку Ермолов не торопился с присягой новому императору (из-за той самой путаницы с отречением от престола Константина Павловича), то возник нелепый слух, что командующий был в сговоре с мятежниками и теперь со своим Кавказским корпусом собирается выступить против правительственных войск. Николай I, подозревавший Ермолова в симпатии к декабристам (а возможно – и тайном участии в их обществах), не доверял ему. Вскоре Ермолов был сменен царским любимцем Паскевичем и уехал в Орел к отцу, несмотря на свой воинский и административный опыт, так и не призванный на воинскую службу царем.

Была еще часть багажа, до которой товарищи Грибоедова не могли добраться. И бумаги оттуда все же попали в руки тех, кто конвоировал Грибоедова в Петербург. Но дальше ему опять вроде бы повезло – офицер, который принимал арестованного, сам оказался декабристом, поэтому не стал мешать Александру Сергеевичу забрать доставленный вместе с ним компромат. Дальше он умудряется передать их одному из знакомых для уничтожения. Тот, правда, уничтожать не рискнул, но спрятал подальше…

На допросе Грибоедов отвечал, что с декабристами был знаком «посредством литературы», а о тайных обществах никакого понятия не имел. Отпирался он умело, к тому же одним из тех, кто был назначен императором в Верховный уголовный суд по делу декабристов, оказался упомянутый выше Иван Паскевич. Он пользовался доверием августейшей семьи. При этом его супруга приходилась Грибоедову кузиной. Возможно, поддержка влиятельного родственника окончательно склонила чашу весов на сторону дипломата и писателя. Грибоедов был полностью оправдан и, как гласил приказ военного министра Татищева, «по воле Его Императорского Величества освобожден из-под ареста с выдачею аттестата, свидетельствующего о его невиновности, и на обратное следование к своему месту снабжен прогонными и на путевые издержки деньгами».

ПРИЛОЖЕНИЕ

Запись допроса А. С. Грибоедова

(фрагменты)

1. Как ваше имя, отечество и фамилия, какого вы исповедания, сколько вам от роду лет, ежегодно ли бываете на исповеди и у святого причастия, где служите, не были ли под судом, в штрафах и подозрениях и за что именно?

Ответ: Имя мое Грибоедов Александр Сергеевич. Греко-католического исповедания, родился в 1796 году. Обязанности мои как сын церкви исполняю ревностно. Если бывали годы, что я не исповедовался и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно.

Служу секретарем по дипломатической части при Главноуправляющем в Грузии.

Под судом, в штрафах и подозрении не бывал.

Вопрос: Князь Трубецкой и другие равно считали вас разделявшим их образ мыслей и намерений, а следственно (по их правилам приема в члены), принадлежащим к их Обществу и действующим в их духе… Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть Общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах Общества…

В такой степени прикосновенности вашей к злоумышленному Обществу Комитет требует показаний ваших в том:

а) В чем именно состояли те смелые насчет правительства означенных вами лиц суждения, в коих сами вы брали участие?..

Ответ: И теперь имею честь подтвердить первое мое показание. Князь Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это еще не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен. Смело могу сказать, что, по ныне открывшимся важным обстоятельствам заговора, мои правила с правилами князя Трубецкого ничего не имеют общего. Притом же я его почти не знал.

Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали.

И потому ответом моим на сокровенность их предприятий, вовсе мне не известных, не могло быть ни одобрение, ни порицание.

Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно…

Вопрос: б) Что именно находили вы при том достойным осуждения и вредным в правительстве и в чем заключались желания ваши лучшего?

в) Когда и что именно узнали вы, особенно от Рылеева, Бестужева и Одоевского, о существовании Общества людей, стремящегося к преобразованию России?

г) С тем вместе, что узнали вы о многочисленности сих людей и кто из них был вам назван?

д) Сказано ли вам было, где находились центры и отделения членов Тайного общества?

е) Что именно сказано вам о цели, видах и средствах действий оного?

ж) Объясните, в чем именно состояли ваши во всем том мнения и одобрения?..

Ответ: Ничего мне подобного не открывали. Я повторяю, что, ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь.

Вопрос: В каком смысле и с какою целью вы, между прочим в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?

Ответ: Русского платья желал я, потому что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных. Я говорил не о безусловной свободе книгопечатания, желал только, чтобы она не стеснялась своенравием иных цензоров.

Запись допроса М. С. Лунина

(фрагменты)

Вопрос: Комитет, имея утвердительные и многие показания о принадлежности вашей к числу членов Тайного общества и действиях ваших в духе оного, требует откровенного и сколь возможно обстоятельного показания вашего в следующем: когда, где и кем вы были приняты в число членов Тайного общества и какие причины побудили вас вступить в оное?

Ответ: Я никем не был принят в число членов Тайного общества, но сам присоединился к оному, пользуясь общим ко мне доверием членов, тогда в малом числе состоящих. Образование общества, предположенные им цели и средства к достижению оных не заключали в себе, по моему мнению, зловредных начал. Я был обольщен мыслию, что сие тайное политическое общество ограничит свои действия нравственным влиянием на умы и принесет пользу постепенным приготовлением народа к принятию законно-свободных учреждений, дарованных щедротами покойного императора Александра… Вот причины, побудившие меня по возвращении моем из чужих краев присоединиться к Тайному обществу в Москве в 1817 году.

Вопрос: Когда, где и кем начально основано было сие общество и под каким названием?

Ответ: Тайное общество, известное впоследствии под наименованием Союза благоденствия, основано в Москве в 1816 году. Основателей же оного я не могу назвать, ибо это против моей совести и правил.

Вопрос: Кто, когда и для какого общества писал уставы и в каком духе; изъяснить главные черты оных.

Ответ: Уставы Тайного общества писаны вообще в законно-свободном духе. Стремление к общему благу, правота намерений и чистая нравственность составляют главные черты оных. Когда сии уставы писаны – с точностью не упомню; в составлении же оных участвовали все члены.

Вопрос: Кто были председателями, блюстителями и членами Коренной думы?

Ответ: Я постановил себе неизменным правилом никого не называть по имени.

Вопрос: Кто из членов наиболее стремился к распространению и утверждению мнений общества советами, сочинениями и личным влиянием на других?

Ответ: Все члены общества равно соревновали в стремлении к сей цели.

Вопрос: С кем из членов общества были в сношениях?..

Ответ: Объяснение моих личных сношений, с кем именно – представить не могу, дабы не называть по имени.

Вопрос: В чем состояло ваше совещание с Пестелем в 1820 или 1821 году?.. Читал ли вам Пестель им приготовленную конституцию «Русская правда»?

Ответ: Находясь всегда в дружеских сношениях с Пестелем, я в 1821 году, на возвратном пути из Одессы, заехал к нему в Тульчин и пробыл там три дня. Политических совещаний между нами не происходило… Давность времени препятствует мне упомнить о предмете отрывков, читанных мне Пестелем из его «Русской правды». Но я помню, что мнение мое при чтении сих отрывков было одобрительное…