В ночь на 14 декабря организаторы восстания по всем свидетельствам – мемуарам соратников, рассказам современников – не были уверены в его успехе. В их разговорах отчетливо звучала тема обреченности. Шансов на успех они видели немного. С другой стороны, отложить выступление означало гарантированный провал. Ведь по факту заговор уже не был тайной для властей.

13 декабря был арестован полковник Павел Пестель, один из декабристских лидеров и автор их программного документа «Русская правда». Пестель был вызван из расположения полка в город Тульчин, но по дороге задержан и отправлен под арест.

Узнать об этом его петербургские соратники в ту эпоху, конечно, не могли. Князь Сергей Волконский узнал об аресте Пестеля только 26 декабря, когда приехал к нему в Тульчин и там узнал роковую новость. В первое время Пестеля содержали под арестом на квартире генерал-майора Байкова. В это же время разыгрывались события, связанные с необходимостью укрыть, но сохранить текст «Русской Правды», разработанный Пестелем. Они многократно разбирались историками и описывались в книгах как документальных, так и художественных. «Судьба конституции еще в ноябрьские дни очень беспокоила Пестеля, и он старался спрятать “Русскую Правду” надежнее. Она была переправлена Николаем Крюковым в местечко Немиров и сдана на хранение члену тайного общества Мартынову, но в связи с обострившейся обстановкой хранение ее у Мартынова казалось опасным, и пестелевский труд был переправлен обратно в Тульчин, а оттуда в деревню Кирнасовку. Жившим в Кирнасовке членам общества Бобрищеву-Пушкину и Заикину поручено было спрятать “Русскую Правду”. Они зашили объемистую рукопись в клеенку и закопали в полу своей хаты. Все это Пестель знал, но этим не исчерпывалась история прятания “Русской Правды”. Еще когда конституцию привезли из Немирова и Барятинский мучительно искал, куда можно было бы ее надежней спрятать, Юшневский потребовал немедленно ее уничтожить. Уничтожить “Русскую Правду” Барятинский не решился, тем более что сам Пестель не давал распоряжения об ее уничтожении. Юшневский же понимал, что в случае ареста она может быть основной уликой против них. Барятинский сообщил Юшневскому, что пестелевская конституция уничтожена, а в то же время отдал приказ братьям Бобрищевым-Пушкиным перепрятать ее еще надежней, и те зарыли ее в придорожной канаве у деревни Кирнасовки» (Борис Карташев. Пестель).

Поводом для ареста Пестеля послужил донос, который написал капитан Аркадий Майборода, служивший под его началом в Вятском пехотном полку и состоявший в Южном обществе. Свое послание Майборода адресовал на высочайшее имя и при посредничестве генерал-лейтенанта Рота передал его начальнику Генерального штаба Павлу Дибичу. При этом репутация Майбороды была сомнительной уже тогда, а впоследствии даже те офицеры, которые не сочувствовали декабристам, считали его подлецом. С ним никто не желал приятельствовать и общаться. Во время польского восстания Майборода написал донос о том, что солдаты хранят у себя прокламации повстанцев. Командир полка не встал на его сторону. И даже великий князь Михаил не стал защищать Майбороду, который написал непосредственному начальнику сердитое письмо, тем самым грубо нарушив субординацию. Это стало поводом для того, чтобы в наказание перевести его из гвардии в армию, что было весьма позорно. Существует версия, что Майборода в итоге был убит одним из офицеров, причастных к заговору декабристов. Тогда же военный врач, прекрасно зная о случившемся, написал заключение, в котором квалифицировал смерть Майбороды как самоубийство.

В один из декабрьских дней 1825 года ранним утром к Николаю Павловичу прибыл полковник Фредерикс с секретным пакетом от начальника Главного штаба генерал-адъютанта Ивана Ивановича Дибича (сопровождавшего Александра I в Таганрог и присутствовавшего при его кончине). Пакет был адресован лично российскому императору, и, как потом указывал Николай Павлович, «вскрыть пакет на имя императора – был поступок столь отважный, что решиться на сие казалось мне последнею крайностью», потому что он еще не был официальным правителем. В послании Дибич предупреждал о существовании заговора, и Николай Павлович «только тогда почувствовал всю тяжесть своей участи». Именно Дибич лично отдал приказ об аресте до начала восстания его организаторов, в том числе – полковника П. И. Пестеля.

Конверт, в котором хранился Манифест о передаче права наследования престола Николаю Павловичу. Август, 1823

Сам Николай I так рассказывал в своих «Записках» о получении того самого письма: «В одно утро, часов в 6 был я разбужен внезапным приездом из Таганрога лейб-гвардии Измайловского полка полковника барона Фредерикса, с пакетом “о самонужнейшем” от генерала Дибича, начальника Главного Штаба, и адресованным в собственные руки Императору! Спросив полковника Фредерикса, знает ли он содержание пакета, получил в ответ, что ничего ему не известно, но что такой же пакет послан в Варшаву, по неизвестности в Таганроге, где находился Государь. Заключив из сего, что пакет содержит обстоятельство особой важности, я был в крайнем недоумении, на что мне решиться. Вскрыть пакет на имя Императора – был поступок столь отважный, что решиться на сие казалось мне последнею крайностию, к которой одна необходимость могла принудить человека, поставленного в самое затруднительное положение, и – пакет вскрыт! Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, когда, бросив глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю империю, от Петербурга на Москву и до второй армии в Бессарабии…»

В тех же «Записках» Николай Павлович признавался, что новость повергла его в смятение, поскольку реагировать требовалось немедленно «с полною властью, с опытностью, с решимостью». А у него на тот момент не было ни официальной власти, ни опыта. И даже собственной матери он не хотел ничего сообщать, как объясняется в «Записках», чтобы не пугать ее. «Граф Милорадович казался мне, по долгу его звания, первым, до сведения которого содержание сих известий довести должно было, князь Голицын, как начальник почтовой части и доверенное лицо Императора Александра, казался мне вторым. Я их обоих пригласил к себе, и втроем принялись мы за чтение приложений к письму…» (Записки Николая I).

Кроме Майбороды донесение об открытии заговора основывалось на показаниях юнкера Шервуда. Сообщалось, что в заговор вовлечены офицеры в Петербурге и в Москве, а также в Тульчине, где была главная квартира Второй армии. Там действительно был центр деятельности Южного общества. Но показания информаторов были еще неполными и туманными. Тем не менее Дибич докладывал, что решился отправить графа Чернышева в Тульчин, чтобы сообщить командующему о том, что у него происходит. А главное, как уже отмечено, – арестовать Павла Пестеля и Сергея Волконского.

12 декабря во дворец явился подпоручик Яков Ростовцев. В «Записках Николая I» эта встреча не запечатлена подробно, однако в тексте есть собственноручная пометка императора «прибавить о Ростовцеве». Этот молодой человек был адъютантом генерала Карла Бистрома, который командовал гвардейской пехотой. Он доложил дежурному офицеру, что доставил для великого князя пакет от Бистрома. Пакет был передан Николаю, и тот, распечатав, увидел письмо: «Всемилостивейший государь! Три дня тщетно искал я случая встретить Вас наедине, наконец принял дерзость написать к Вам…» Ростовцев имел представление о заговоре, участников которого он знал лично. Он, по его воспоминаниям, был вовлечен в Северное общество князем Оболенским, знал о планах не допустить присяги новому императору. Но доносчиком на товарищей быть все же не хотел. Впоследствии генерал Бистром упрекал Ростовцева, что тот не отправился к нему и не представил перечень мятежников, чтобы их можно было немедленно схватить. Хотя император, судя по «Запискам», подозревал, что Бистром, наоборот, сочувствовал им.

Ростовцев не сообщал прямо о заговоре и его участниках, но утверждал, что самым лучшим средством против него будет убедить Константина все-таки принять корону. Он писал, что великий князь Николай не должен доверять курьерам, ему необходимо убедить Константина приехать в Петербург или самому немедленно ехать к нему в Варшаву. Если Константин упорствует в своем отречении, он должен объявить об этом публично и тогда же признать младшего брата новым императором.

Как писал Ростовцев в своих воспоминаниях, Николай вышел к нему, обнял и благодарил за послание, а потом завел разговор в таком духе: «Мой друг, может быть, ты знаешь некоторых злоумышленников и не хочешь назвать их, думая, что сие противно благородству души твоей, – и не называй! Ежели какой-либо заговор тебе известен, то дай ответ не мне, а тому, кто нас выше! Мой друг, я плачу тебе доверенностью за доверенность!» Ростовцев упорно пытался, по его словам, убедить великого князя в необходимости приезда Константина, а тот сетовал, что старший брат упорствует.

Напоминаем, что к этому времени уже было получено послание от Дибича и отдан приказ об аресте Пестеля и Волконского.

13 декабря Ростовцев пришел к Оболенскому, застав его в обществе Рылеева, сообщил о том, что он сделал, и вручил копию своего письма Николаю и запись разговора с ним. «Оба они побледнели и чрезвычайно смешались. По окончании чтения Оболенский сказал мне: “С чего ты взял, что мы хотим действовать? Ты употребил во зло мою доверенность и изменил моей к тебе дружбе. Великий князь знает наперечет всех нас, либералов, и мало-помалу искоренит нас; но ты должен погибнуть прежде всех и будешь первою жертвою!” Я: “Оболенский, ежели ты почитаешь себя вправе мстить мне, то отмщай теперь!”. Рылеев бросился мне на шею и сказал: “Нет, Оболенский, Ростовцев не виноват, что различного с нами образа мыслей! Не спорю, что он изменил твоей доверенности; но какое право имел ты быть с ним излишне откровенным? Он действовал по долгу своей совести, жертвовал жизнию, идя к великому князю, вновь жертвует жизнию, придя к нам; ты должен обнять его, как благородного человека!” Оболенский обнял меня и сказал: “Да, я его обнимаю и желал бы задушить в моих объятиях!” Я им сказал: “Господа, я оставляю у вас мои документы; молю вас, употребите их в свою пользу! В них видите вы великую душу будущего государя; она вам порукою за его царствование”. Я вышел. В 12 часу вечера Оболенский пришел ко мне и, обняв меня, сказал: “Так, милый друг, мы хотели действовать, но увидели свою безрассудность! Благодарю тебя, ты нас спас!..” Такая перемена чрезвычайно меня обрадовала; но впоследствии я увидел, к несчастию, что это была только хитрость».

Ростовцев впоследствии сделал хорошую военную карьеру. Под конец жизни он был одним из основных участников разработки проекта освобождения крестьян, но скончался за год до того, как оно осуществилось. Когда в феврале 1861 года был оглашен знаменитый Манифест об отмене крепостного права, то по распоряжению Александра II на надгробие Ростовцева (он был похоронен в Федоровской церкви Александро-Невской лавры) была возложена золотая медаль как символ его трудов.