Хвоя

Заботами Нэнни и семейного врача к сочельнику Сандре стало намного легче. После возвращения графини домой доктор Браун приходил каждое утро и обрабатывал рану густой мазью, от которой рука благостно немела до самого локтя. Менял бинты и всякий раз повторял рекомендации: полный покой после кровопотери и обязательно шевелить кистью, даже если напряжение мышц неприятно – иначе рубцовая ткань в связках нарастет так, что восстановить функции руки полностью будет невозможно. В остальное время та висела на перевязи.

Нэнни не уставала причитать о том, что ее воспитанница все-таки прогневила Господа своими перформансами. Однако исправно отпаивала Сандру каким-то терпким травяным отваром, который здорово унимал боль. Но вставать с постели ей не давали ни она, ни Деон: даже по очереди дежурили в спальне, чтобы графиня не вздумала со скуки сесть за печатную машинку.

Сколько бы раз они с Деоном ни обсуждали имеющуюся информацию о покушениях, все упиралось в одно: монастырь Святого Дунстана. Абсолютно закрытая территория, куда не допускались никакие посетители. Об Уильяме Глашере также не было вестей, а по официальному сообщению от полисменов, стрелявший на ипподроме пустил себе пулю в рот, когда его окружили. Естественно, наведавшийся в госпиталь поутру после покушения констебль отказался говорить что-то о трупе: ни возраст, ни пол, ни особые приметы, ни имя. Сухо отчитался словами «ведется следствие, миледи», и эта категоричность невольно навела на мысль, что на самом деле стрелок сбежал, а полисмены просто не желали работать в Рождество, которое, как ни прискорбно, все-таки наступило. Вряд ли хоть в какой-то год у Сандры было меньше желания его отмечать. Она традиционно попросила Нэнни раздать слугам угощение и распустить их сегодня к обеду, и на этом вся особенность дня для нее закончилась. Хотя кухарка Талула и наготовила с утра лучших и любимых хозяйкой блюд и напекла имбирных человечков, запах от которых весь день витал по Стормхоллу.

Лежать и читать книги вперемешку с газетами, в которых стрельбу на ипподроме выставили неосторожным обращением с оружием, надоело Сандре до тошноты. После полудня, воспользовавшись тем, что ее неизменных сторожей не было в комнате, она решительно поднялась на ноги и, прикрыв глаза, оценила свои силы.

– Черт, – прошипела она, качнувшись от пробежавшей по телу дрожи.

Беспомощность раздражала. От такой минимальной нагрузки сердце тут же застучало чаще, и привыкать к вертикальному положению пришлось долго. Затем Сандра упрямо подползла к шкафу и с сомнением оглядела его содержимое: натянуть рукава на толстый слой бинтов не было никаких шансов. Но и встречать праздник в сорочке тоже не хотелось. Пришлось вытащить легкое васильково-синее платье на бретелях с пуговицами спереди, в которое удалось втиснуться с ее повязками. Накинув сверху пушистую белую шаль, Сандра одной рукой зачесала волосы набок – без отпущенной Шайлы прически точно не сотворить – и, посчитав свой вид достаточно приличным, медленно выбралась в коридор.

Конечно, ее слишком активные опекуны будут недовольны, но хотя бы позвонить Трентонам и поздравить с Рождеством она способна. И выйти уже из чертовой спальни.

Каждый шаг давался все легче, разгоняя кровь по венам. Слишком много ее оказалось пролито, и если бы не этот факт, то с болью в плече даже можно было смириться. За прошедшие два дня она стала частью сознания, всегда мигая где-то позади, но рассудок больше не туманила благодаря мази доктора Брауна и отвару няни.

К лестнице Сандра подобралась уже почти бодро, намереваясь дойти до телефонного аппарата в холле, но по пути услышала голоса и передумала появляться на первом этаже.

– Ты зря все это приволок. Лучше убери, пока она не увидела, – строго сказала Нэнни.

– У нее и так мало поводов для радости – дай хотя бы соблюсти традиции, вредная ты карга, – раздраженно пыхтел Деон, и Сандра усмехнулась, представив, как побагровела няня от такого обращения.

Это однозначно стоило послушать, хоть и было неприлично. Держась за перила здоровой рукой, графиня остановилась и с легким недоумением увидела ведущую от входных дверей в гостиную дорожку из еловых иголок. До носа добрался тонкий аромат хвои.

– Ее не порадуют дурацкая ель, венки и игрушки. Разве она не говорила, что не любит Рождество?

– Я бы тоже не любил, если бы мне приходилось весь сочельник терпеть общество одной только зудящей в печенках старухи. Успокойся, Нэн: ей понравится, вот увидишь.

Голоса притихли, слышался только легкий звон стекла и треск камина. Сандра уже было хотела спуститься и закончить их перепалку, как вдруг Нэнни довольно жестко, предельно твердо выдала:

– Ты должен уйти, Деон.

– С какой стати? Я ей принадлежу, – хрипло усмехнулся он, явно не приняв это за прямое указание на дверь.

– Попроси свободу: уверена, что Санни не раздумывая разорвет контракт, если ты этого захочешь. А потом уходи и прекрати уничтожать ее жизнь. Я смолчала, когда ты залез в ее постель – ну ладно, надо же молодому телу иногда спускать пар здоровья ради… Но теперь ты лезешь ей в душу, и я не могу молчать. Подумай хоть секунду, что ты делаешь: если моя девочка тебе дорога не просто как удачно подвернувшаяся любовница, то примешь правильное решение.

Сандра замерла, судорожно цепляясь пальцами за перила. Она не хотела думать о том, о чем уже успела подумать Нэнни. Звон стеклянных игрушек стих, и вместо него скрипнул диван, а затем раздался тяжелый вздох:

– Почему ты считаешь, что я… отравляю ей жизнь? Нэн, я ни за что не причиню ей вреда, клянусь. – В притихшем голосе Деона слышалось что-то неуловимо грустное и даже отчаянное. – Да, я не аристократ и не могу…

– Именно, мальчик, – по-прежнему грубо отсекла Нэнни, не дав ему развить мысль. – Ты абсолютно ничего не можешь ей дать, никакого будущего. Она последняя в древнем и знатном роду и знает свой долг – выйти замуж за лорда, который будет согласен отречься от титула в пользу продолжения фамилии Де Росс. Санни редко привязывается к людям и очень болезненно их теряет. Прежде чем запускать лапы к ее сердцу, пойми, что, отдав его тебе, она не сможет выйти замуж за другого. Стать матерью и спасти род от полного исчезновения. Чем скорее ты уйдешь, тем ей будет легче…

– Неужели нет никаких вариантов? – резко прервал ее Деон. – Если уж на то пошло, меня не пугает ответственность. Вопрос только в реальной возможности.

– Можно было бы попросить особой милости короля Георга в связи с полным угасанием рода, – с сомнением протянула Нэнни и тут же сама отвергла этот вариант: – Но это имело бы смысл, если бы речь шла о достойном, уважаемом и состоятельном человеке, в жилах которого просто нет благородной крови. Брак с рабом король ни за что не одобрит, и для графини это будет значить только одно: лишение титула. Она на это не пойдет, даже если окончательно сбрендит от чувств, не зароет в землю свое наследие и не уничтожит дело всей своей жизни. И просто оставит все как есть – будет фактически безбрачной женой без надежды продолжить род. Подумай, чего ты лишишь ее, если останешься.

В гостиной стало совсем тихо, и только Сандра дышала все громче, пытаясь сглотнуть ком в горле. Няня всегда была дальновидной и смотрела не на день или месяц вперед, а на годы. И разложила и без того понятные ей вещи как никогда ясно.

Конечно, она и не мечтала, чтобы король разрешил ей сохранить титул для наследников в браке с бывшим рабом. Да она и не думала ни о каком браке, черт возьми! Было хорошо сейчас, сегодня. Просыпаться, чувствуя живое тепло и запах шалфея. Знать, что ей не обязательно быть непробиваемой горой каждую минуту, потому что рядом с Деоном можно позволить себе быть слабой. Положиться на кого-то, кроме себя. Довериться целиком и полностью, когда он на руках уносил ее из госпиталя, сам укладывал в кровать дома и помогал переодеться. Охранял ночами ее сон и просто обнимал, успокаивая боль одним только биением сердца.

Лишиться его?! Ее ужаснула сама эта мысль! Отпустить? Да что там, достаточно просто честно признаться, что ему не надо ничего просить, ведь контракта и так нет. Но обрисованная Нэнни перспектива, точнее, ее полное отсутствие, поселила жуткую, давящую безнадежность в груди. Оставить же Деона при себе в их текущих отношениях… И действительно закончить на этом род Де Росс, вдобавок под финал покрыв его позором внебрачной жизни с мужчиной. Никогда не стать матерью, ведь признать бастарда способен только лорд-отец, а Сандра по определению являлась лишь «хранительницей» титула для наследников – первый же мальчик, рожденный ею в законном браке с аристократом, сразу стал бы новым графом Де Росс.

И действительно, никаких вариантов. Ах, если бы Аарон Глашер был жив!.. Если бы мог подтвердить право Деона на титул барона! Но, увы, из могилы никто не способен говорить.

– Я тебя понял, Нэн, – глухо пробормотал Деон, будто тоже поймал беспросветную тоску, одолевающую Сандру. – Но я не смогу ее оставить. Она действительно… нужна мне. За всю свою грязную, полную боли и крови жизнь я впервые увидел кого-то настолько… черт! Не умею я говорить такие слова, и не проси. Все, в чем я уверен, – что хочу быть рядом с ней в любом качестве. Мужем, рабом, сторожем у ее двери, да хоть конюхом ее лошадей.

И пока Сандра дрожала, слыша такую безусловную искренность в его голосе, Нэнни, похоже, он растрогать не сумел.

– Если ты не лжешь и Санни действительно значит для тебя хоть что-то, подумай не только о своем первобытном мужском «хочу», а о ней самой. С каждым днем будет только больнее.

Повисла долгая неловкая пауза.

– Значит, этих дней осталось немного, – к накатывающему волнами ужасу Сандры, прошептал Деон едва слышно. – Сейчас она слишком слаба и уязвима, но как только рана заживет, а убийца будет пойман, я сделаю так, чтобы она сама меня прогнала. Поверь, я смогу заставить ее ненавидеть меня, чтобы ей не было тяжело. А теперь иди отсюда и дай мне уже развесить эти чертовы венки.

Послышались шаги, и Сандра спешно стерла с щеки слезу, чтобы сделать вид, будто только начала спускаться по лестнице. Успела вовремя: Нэнни вышла из гостиной и, увидев ее на ступенях, возмущенно ахнула:

– Санни! Ты зачем встала?! А ну живо обратно в постель!..

Графиня быстро сморгнула с глаз мутную пленку и, пока не слышал Деон, одними губами попросила:

– Не сейчас, ладно?

Нэн укоризненно вздохнула, но под молящим взором воспитанницы ушла в крыло для слуг не пререкаясь. Видимо, что-то прочитала на ее лице, пока Сандра виртуозно рисовала на нем безмятежную улыбку. Выходило так себе, и все волнение выдавали трясущиеся пальцы.

Из арки выглянул Деон и тоже, казалось, слегка натянуто, возмутился:

– Ну и кто тут гуляет в одиночку? А если голова закружится?

Он в два прыжка взлетел по ступеням и уверенно обхватил ее талию, подставляя плечо для опоры. Сандра не стала признаваться, что голова действительно гудела, только от тягостных мыслей, а не от потери крови. Позволила повести себя в гостиную и нарочито бодро спросила:

– Что тут происходит? Так вкусно пахнет! Хвоя и имбирь…

– Рождество – это особый аромат, – довольно улыбнулся ей Деон, кивая на творение своих рук.

Пусть Сандра и так поняла, что именно он задумал, все равно не сдержала восхищенного возгласа. В углу возле пианино стояла пушистая зеленая красавица ель, наряженная всеми старыми игрушками: флажками и стеклянными сосульками, разноцветными шарами и даже маленьким деревянным зайцем на веревочке, которого когда-то выпилил ей папа. Большая желтая звезда на вершине едва не упиралась в потолок. Вдоль стен горели теплыми оранжево-красными огнями новомодные американские гирлянды: это Деон точно приволок из города сам. Над разведенным камином висело три потрепанных временем и молью красных носка для подарков, а выше на стене – большой еловый венок с алыми атласными бантами. На чайном столике стояло фарфоровое блюдо с пряничными человечками.

Сумасшествие! Почему-то сразу стало ясно, что ничем подобным Деон никогда не занимался, никакой гармонии или порядка, который требовался для «украшения со вкусом» тут не было и в помине. Игрушки на елке висели буквально все, какие только имелись в собранной предками Де Россов коллекции, а гирлянды создавали дикую какофонию цвета, учитывая голубизну стен. Какие-нибудь модные умелицы, занимавшиеся подготовкой бального зала на празднике мэра, при этом только презрительно поморщили носы.

И именно поэтому Сандре захотелось улыбаться – не натянуто, от души. Гостиную будто украшал криворукий шаловливый ребенок, разом вдохнув в нее столько жизни, сколько не было во всем доме уже два года, с самой кончины хозяина.

– Ты просто безумен, – немного нервно рассмеялась Сандра, выплескивая одновременно и скопившееся внутри напряжение, и свои восторженные чувства. – Ну зачем? Я же говорила, что не люблю Рождество!

– Давай ты сядешь, подышишь тут еще пару минут и повторишь это. – Он подвел ее к диванчику напротив камина, и Сандра закусила губу, мельком взглянув на расстеленную белую шкуру медведя, навевающую жаркие воспоминания. – А я пока принесу какао к печенью.

Его суета была столь смешной, что на миг забылся подслушанный разговор и все намерения «заставить себя ненавидеть». Вряд ли он смог бы справиться с этой задачей теперь, и поздно спохватилась со своими речами Нэнни: вдохнув смесь ароматов хвои, горящих поленьев, сладостей и шалфея, Сандра поняла, что давно попала в дьявольские силки совсем не телом.

– Не надо, – остановила она его порыв бежать за горячими напитками, шумно вздохнув. – Не уходи, пожалуйста.

Сандра имела в виду совсем иное, но Деон этого не мог распознать в ее долгом взгляде, изучающем его фигуру в свободной черной рубашке, как обычно не застегнутой на верхние пуговицы.

– Тут же не темно. – Он присел перед ней на корточки и тревожно заглянул в глаза, взяв ее правую ладонь в свои руки. – Перебор, да? Надо было предупредить? Тебя бесит вся эта праздничная дребедень? Все убрать?

– Нет, – даже не покривила душой Сандра, умиляясь этому волнению. – Я ненавижу не само Рождество, а одиночество, которое чувствую, когда все знакомые заканчивают официальные приемы и расходятся по своим семьям. У них есть к кому идти. С кем сесть за праздничный стол и кому подарить подарки. А я уже два года как последнее дерево в сгоревшем лесу.

Пальцы Деона сжались чуть крепче, отправив по коже приятное тепло. Сандра слабо улыбнулась: оказалось, ничего страшного в таких признаниях не было. Чего уж бояться, если вскоре они расстанутся? Пусть будет этот спонтанный праздник, пусть горят огни и красуется ель, ведь это их последний вечер. А утром она скажет ему, что он свободен. Это ее долг перед всем родом. Ему не придется ей лгать, ведь среди них она лучший лжец.

По щеке скатилась одинокая слезинка, которую Деон тут же мягко поймал губами, запустив трепетные мурашки по телу, и прошептал:

– Я думал, ты не любишь этот день из-за того, что случилось семнадцать лет назад.

– Что? – вскинулась Сандра, от неожиданности заливаясь краской смущения. – Ты знаешь?

– Поспрашивал местных, того же старика кучера. Странная у тебя боязнь крови и темноты… Подробностей никто особо не рассказывал, только что к вам вломились грабители, но их повязала полиция и вскоре они уже болтались на веревках.

Он так явно ждал продолжения, что хранить запертым библиотечный шкаф уже не имело смысла. Сандра вдохнула поглубже и, следуя за сверкающими огнями в глазах напротив, осторожно приоткрыла тьму воспоминаний.

– Вломились ночью, в сочельник. Меня выдернули прямо из постели, заспанную, напуганную до смерти. И на моих глазах стали избивать отца, чтобы он дал им доступ к сейфу с фамильными драгоценностями. Били прямо по лицу, и мне казалось, что с каждым ударом… он как будто терял себя, уже не был моим привычным папой. Осталась только кровавая каша…

Она запнулась, снова начав мелко дрожать. Это было самым пугающим для пятилетнего ребенка: момент, когда из-за полученных ударов самое родное лицо перестало быть узнаваемым. Потерялось в крови и боли.

Деон не торопил ее и не спрашивал, словно понимал, о чем именно идет речь. Наверное, он и сам не раз терял собственное отражение в зеркале от полученных ударов. Или перестал узнавать сам себя после первого убийства, медленно превращаясь в дикого Дьявола, в озлобленного на мир зверя.

Только ободряющее касание его шершавых пальцев и испытующий взгляд помогли Сандре продолжить слабым голосом:

– Потом папа сумел их отвлечь и велел мне бежать. Я плохо помню, куда меня несло и о чем я думала: мне просто было до жути страшно. А они гнались следом… Хотели начать бить меня, чтобы папа сдался. И я залезла в старый библиотечный шкаф. Только вот потом, когда они ушли… так и не смогла выбраться, дверцу заклинило. Меня искали целые сутки, а я от шока не могла даже закричать. Разучилась говорить. Теперь каждый раз, когда вокруг темно, мне кажется, что эти твари снова идут за мной. Зовут меня выйти и перестать прятаться. Грозят порезать отца на кусочки, если не выйду сама. Снятся мне… постоянно снятся, до сих пор.

Она резко выдохнула и зажмурилась, не в силах больше прокручивать этот кошмар в голове. И тут ее осторожно, чтобы не травмировать плечо, заключили в кольцо большие крепкие руки. Благодарно подавшись ближе, Сандра спряталась в сгибе шеи Деона, как можно глубже вдыхая в себя его теплый обволакивающий запах. Ткнулась носом в кожу, будто котенок, и едва не заплакала от понимания, что скоро все это закончится.

– Моя маленькая госпожа, – тихо бормотал он, мягко поглаживая ее по волосам. – Я бы так хотел сейчас пообещать тебе отгонять все страшные сны. Обещать тебе безопасность. Что больше никто и никогда не посмеет причинить тебе боль. Что я готов убить любого за каждую твою слезу. Что ты будешь смеяться, танцуя в темноте, потому что опасна не тьма, а те чудовища, которых ты в ней видишь, и с ними я помогу справиться. Если бы только я не был тем, кто я есть и кем рожден, я бы обещал тебе, что в этом доме больше никто не прольет и капли крови. Что ты сможешь жить, не оглядываясь на прошлое. Что больше никогда не будешь встречать Рождество одна.

– Но ты не обещаешь, – прошептала Сандра, смаргивая слезы, которые неконтролируемой дорожкой потекли на его шею. – Потому что все это невозможно.

– Да. Ты ведь все слышала сама, правда? Я по твоим глазам сразу понял, что Нэнни говорила слишком громко.

Говорят, объятия созданы, чтобы прятаться друг от друга. И в повисшей гнетущей тишине Сандра радовалась лишь тому, что не видела взгляда Деона и не делилась своим. Вслух больше ничего и не нужно произносить, ведь все понятно по одному сердцебиению в унисон.

Она не хотела его отпускать, а он не хотел уходить. Но в этом случае не поможет никакая новая сделка между двумя «хочу».

– Можно тебя попросить об услуге? – прошелестела Сандра, отстранившись из слишком болезненно уютных объятий.

– Все, что угодно.

– Проводи меня к могиле папы, пока не стемнело. Это совсем рядом, родовая усыпальница за садом на заднем дворе. Хочу пожелать ему счастливого Рождества.

Желание не было спонтанным: ходить к последнему пристанищу отца в сочельник уже два года было ее традицией. Деон спокойно кивнул и поднялся с колен, а затем ушел за манто, старательно отводя глаза. Сандра прерывисто выдохнула и стерла тыльной стороной ладони влагу со щек. За неимением цветов прихватила со столика один из заготовленных и не успевших занять место на стене еловых венков.

До усыпальницы они шли медленно, как будто хотелось продлить оставшиеся им минуты. В закатных лучах переливались инеем деревья в пустом зимнем саду и хрустел под ногами снег. Взявшись за согнутый локоть Деона, Сандра то и дело поглядывала на его лицо, но оно оставалось непроницаемым и задумчивым. Только легкий ветер играл его волосами, заставляя екать ее сердце.

Дьявольски красив! Интересно, как скоро он найдет себе новую женщину? Или поищет приюта у какой-то из старых? А может быть… всего на миг, но Сандра всерьез подумала, смогла бы она отказаться от титула ради него. Потерять фамилию – потерять марку Де Росс, а значит, и наработанное поколениями доверие клиентов. Крах семейного дела, на которое положил жизнь отец и которое было смыслом существования для нее самой. Разорение и продажа всей земли, Стормхолла… Нет, у нее бы хватило таланта отстоять часть имущества и бизнеса, но это было бы крохами в сравнении с тем, чем она владела сейчас. Ее бесценные лошади, каждую из которых она знала по имени. Страсть всей жизни.

Стыдно, что вообще задумалась о таком – проиграть наследство в карты подобно Уилли Глашеру и то не столь большой позор рода, как брак с рабом, у которого и имя-то нигде не отмечено официально. Она просто не имела права на такой отчаянный шаг.

Так что оставалось прятать нос в воротник манто, которое застегнул на ней Деон прямо поверх висящей на перевязи руки, и считать шаги, чтобы не думать обо всем этом.

– Почему твой отец не женился второй раз? – вдруг прервал молчание Деон, когда они уже подходили к ровным рядам занесенных снегом мраморных надгробий. – Он же понимал, что ему нужен сын-наследник. Что род угасает. Но все равно взвалил все это на тебя.

Сандра моментально уловила в его голосе осуждение. И грустно пояснила:

– Сначала папа долго оплакивал маму. Но да, он планировал женитьбу и даже подыскал мне мачеху… Только после нападения на Стормхолл это не имело смысла. После того как я убежала, грабители продолжили его избивать и в итоге покалечили отца. Он больше не мог иметь детей.

– Вот как! – потрясенно протянул Деон. – И это стоило каких-то цацек из сейфа?

– Не всех. Только тех, что у нас остались от мамы. Он не мог отдать им воспоминания о ней.

– Воспоминания не в безделушках, даже если те баснословно дорогие. Все лучшее мы получаем и храним бесплатно, и это у нас никто не может отобрать.

Деон повернул к ней голову, и Сандра слабо улыбнулась: она поняла, к чему это сказано. У них нет никаких физических символов всего, что между ними произошло. Ни подарков, ни значимых вещей. Если не считать таковым нож, едва не прилетевший ей в голову, и шкуру на полу в гостиной. Ноктюрн Шопена, звучащий при взгляде на пианино.

А раз нет материального – это действительно никому не забрать.

– Мы пришли. – Сандра остановилась возле большого дуба и кивнула на самое свежее надгробие с выдолбленной на нем надписью.

Она отпустила локоть Деона и приняла от него венок. Подошла ближе, чтобы коснуться холодного камня. На мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами – нужно было поздороваться с душой, что хранилась в этом куске мрамора…

Странный шорох за спиной заставил ее обернуться, и она увидела, как Деон тоже настороженно нахмурился, оглядываясь по сторонам. Снова будто треск веток. Может, какая-нибудь мышь затесалась между деревьями? Или птица?

– Сандра… Что-то не так, – глухо прошептал Деон, подобравшись всем телом, и, к ее удивлению, осторожно вытянул из кармана пальто складной нож. – Идем отсюда. Живо.

И в этот самый миг, когда графиня уже хотела шагнуть обратно к нему, на его спину с ветки дуба прыгнула большая черная тень. Сандра пронзительно закричала, нарушая почтенную тишину родовой усыпальницы, как вдруг сзади ее грубо обхватили, причиняя боль давлением на плечо, и с силой прижали к носу резко пахнущую тряпку.

Она отчаянно задергалась и замычала, теряя воздух и вынужденная глотать вместо него незнакомую сладковато-химическую вонь. В ужасе вытаращенными глазами могла только смотреть, как отбивался Деон: перекинув через спину первого врага в черном балахоне с закрытым капюшоном лицом, он вскинул нож и без тени сомнений воткнул напавшему в горло. Фонтан крови брызнул ему на грудь и залил снег у могилы.

Но метнуться к Сандре ему не дали – со всех четырех сторон их обступали такие же черные тени, держа наготове револьверы. Оглушительно щелкнули взведенные курки. Каждый новый вынужденный вдох все сильнее растворял картинку перед глазами Сандры, заменяя ее расплывчатыми мазками.

– Брось нож, или стрелять мы будем не в тебя. – Незнакомый низкий голос прозвучал как сквозь подушку.

Ноги подкосились, голова безвольно повисла. С последним вдохом дурманящей дряни Сандра услышала только, как брякнул о мелкие камни на земле окровавленный клинок.